Завершив работу над проектом кодекса в 1837 г., Маколей покинул Индию и больше туда не возвращался. В течение многих лет сменявшие друг друга администрации то игнорировали его текст, то вносили в него изменения. Затем, после великого восстания 1857 г., когда британское правительство в панике взяло на себя непосредственный контроль над субконтинентом, отняв его у Ост-Индской компании, и спешно пыталось укрепить свой имидж справедливых правителей, действующих по равным для всех законам, уголовный кодекс Маколея был наконец принят в 1860 г. Когда предложение Маколея только начинали обсуждать среди местных юристов и судей, именно запрет на «оскорбление религиозных чувств» вызывал особо острую критику. Но в итоге он остался без изменений (статья 298 нового кодекса), точно так же как базовые положения об устной клевете (статья 499) и «возбуждении недовольства в отношении власти» (статья 124A).
Уже в конце 1830-х гг. опытный судья из Мадраса Джон Фрайер Томас предупреждал, что введение уголовной ответственности за любой «жест или звук… способный задеть религиозные чувства или предрассудки другого» опасно и чревато злоупотреблениями: если ее примут, то «уголовным преследованиям не будет конца». Это станет не только неоправданным ограничением честного и естественного выражения мнения, но и новым оружием в руках религиозных групп, которые и без того часто используют суды в качестве орудия в своих разборках. Вместо того чтобы утихомирить межрелигиозную вражду, уголовное наказание за оскорбление чувств верующих только усугубит ситуацию: «Если суды будут постоянно открыты для фанатиков различных сект по малейшему поводу, это приведет к разжиганию фанатизма и усилению вражды между разными конфессиями». Именно так и случилось.
Британцы обожали представлять свое законодательство и своих судей как рациональных, нейтральных арбитров, стоящих над схваткой, поддерживающих мир среди вспыльчивых, иррациональных индийских подданных – устанавливающих порядок и устраняющих раздоры. Но на деле введение и применение их уголовного кодекса породило гораздо больше конфликтов, чем смогло решить. Поскольку новый закон предполагал и поощрял демонстрацию религиозных чувств, индийцы все чаще стали воспринимать их как нечто хрупкое и легкоуязвимое, а заодно и использовать власть государства для наказания тех, кто наносит обиду.
В особенности, наряду с британской политикой деления индийцев на фиксированные религиозные категории и противопоставления их друг другу, новые законы об оскорблении чувств верующих обострили разногласия между индуистами и мусульманами. В 1830-х гг. такого антагонизма практически не было. Судья Томас не отмечал его, а сталкивался прежде всего с разногласиями сект внутри каждой религии – сунниты выступают против шиитов; последователи Шивы ругают почитателей Вишну; а среди вишнуитов, в свою очередь, противоборствуют ветви Вадакалай и Тенкалай. Однако Маколей, со свойственной ему привычкой мыслить прямолинейно, видел лишь борьбу между «индусами» и «магометанами», и к концу века именно это деление стало основной линией правоприменения. Как жаловался уже его преемник Джеймс Фицджеймс Стивен (правда, только после возвращения в Англию), этот закон оказался по-настоящему ужасным: совершенно необоснованным, открытым для злоупотреблений и «способным привести к жестокостям и преследованиям, если власть когда-нибудь попадет в руки индусов или магометан».
Со временем сфера применения этих положений расширялась. Начиная с 1898 г. преступлением стало не только оскорбление религиозных чувств любого лица, но и попытка «возбудить вражду или ненависть между различными слоями» населения (статья 153A). В 1927 г., когда после серии письменных выпадов индуистов в адрес пророка Мухаммеда вновь возник вопрос о границах закона, была добавлена еще одна чрезвычайно широкая статья об уголовной ответственности за умышленные «оскорбления религии или религиозных убеждений… какого-либо класса граждан Индии» (статья 295A). С этого момента защите от оскорблений подлежали уже не только отдельные лица, но и целые религиозные группы.
Организованная кампания давления на мусульман, которая привела к принятию этого закона, стала символом превращения борьбы за юридические процедуры и право наказывать за оскорбление в источник коллективной идентичности для верующих разных сект и религий. Но наряду с этим все более явным стремлением превратить законы против религиозных оскорблений в оружие, а также склонностью британцев видеть в их ужесточении наилучший путь к сохранению колониального контроля существовала и иная традиция – взгляды индийских лидеров, которые придерживались гораздо более терпимого отношения к вопросам религиозных споров, оскорблений и соответствующего правоприменения.
В 1898 г. британцы добавили в уголовный кодекс статью 153A, поскольку, как пояснил тогдашний законовед на заседании Законодательного совета, «сектантская вражда» угрожает не только благополучию затронутой группы, но и «очень опасна… [потому что] может привести к взрыву». Аналогичным образом были ужесточены и статьи 124A (недовольство) и 505 (распространение слухов, способных вызвать беспорядки) в силу того, что «язык, который можно терпеть в Англии, недопустим в Индии, где он легко переходит в действие». Индийцы крайне склонны к насилию, а устная нелояльность «куда хуже письменного подстрекательства, поскольку действует более непосредственно на невежественные, а значит, опасные слои населения». Все британские коллеги этого законоведа поддержали мнение, что подобные меры необходимы перед лицом более 250 млн азиатов, преимущественно невежественных и доверчивых.
Кроме того, члены совета считали, что ограничивать наказания только случаями прямого подстрекательства к беспорядкам, как того требует законодательство Англии, или учитывать намерения авторов или ораторов совершенно невозможно в колониальных условиях: там следует учитывать «нацеленность написанного или сказанного, а также совокупное воздействие уничижительных нападок [то есть критики британского правления] на умы невежественного и легко возбудимого населения». В ответ на шквал общественной критики новых положений некоторые британские чиновники привычно уверяли, что свобода печати не пострадает, в то время как другие ворчали, что «философские трактаты о правах личности и свободе обсуждения» совершенно не подходят для дикой индийской реальности. Критика британского правления со стороны индийцев нарастает год от года, как прямо заключил губернатор Бенгалии, а полуграмотных туземцев слишком много – следовательно, законы нужно ужесточать. «Ни одно правительство, подобное нашему в Индии, не может позволить, чтобы ум невежественного и доверчивого восточного населения постепенно отравлялся постоянной клеветой на власть и ее действия».
К этому времени, однако, в Законодательный совет вошел ряд лояльных, тщательно подобранных индийских членов. Большинство из них в 1898 г. решительно осудили предлагаемые законы как нарушающие свободу слова и оскорбительные в своих предпосылках для местного населения. В течение восьми часов, в ходе заключительных дебатов в совете, они держали оборону: голосовали против новых норм, ссылались на свои прежние письменные возражения, вносили одну за другой поправки, пусть и безуспешные. Формулировка статьи о подстрекательстве к мятежу была абсурдно расплывчатой, указывал Гангадхар Рао Читнавис из Нагпура: «недовольство» нигде не определено и его невозможно измерить, да и вообще эти нововведения совершенно излишни – «образованное индийское общество» отвергает утверждения британцев, будто их соотечественники способны на насилие под влиянием газетных публикаций. Что касается статьи 153A, то индуисты и мусульмане в Индии в целом жили в мире, а новый закон ставил эту гармонию под угрозу. Любой «чрезмерно рьяный полицейский, будь то индуист или мусульманин» мог злоупотребить законом, а «любители скандалов с радостью воспользуются им как оружием против оппонентов, и вражда в обществе лишь усилится».
Стыдно, что правительство отказалось перевести эти предложения на местные языки, отмечал Панапаккам Анандачарлу, выдающийся южноиндийский адвокат, журналист и член Индийского национального конгресса. Несмотря на то что в известность поставили только англоязычное меньшинство, все средства выражения общественного мнения в Индии выступили против нового закона о подстрекательстве. Смехотворно выглядело и утверждение правительства, будто образованные индийцы не могут представлять интересы масс: «Если не они, то кто и по какому праву?» Закон строится на ошибочных основаниях, его принятие станет демонстрацией пренебрежительного отношения «ко всему народу страны». Эти поспешно проталкиваемые инициативы, соглашался адвокат Бишамбар Натх, были отвратительным посягательством на свободу слова и печати, которое поставит под угрозу «открытую и честную критику государственных мер» и приведет к бесконечным проблемам, превратив религиозные разногласия в уголовное преступление. Законодательный совет, где доминировали британские чиновники, был, по словам видного мусульманского адвоката и лидера Индийского национального конгресса Рамхимтуллы Мохаммеда Саяни, чистой формальностью, утверждавшей колониальное владычество. Однако единодушное осуждение новых законов в индийской прессе на местных языках ясно говорило о позиции «широкой туземной общественности»: новые законы скроены неудачно, в них нет никакой нужды, а по своей сути они опасны для политической и религиозной свободы простых людей.
Через 30 лет, во время обсуждения в 1927 г. нового закона – статьи 295A, – меньшинство индийских членов недавно созданной Законодательной ассамблеи вновь выступило с аналогичной критикой. Криминализация оскорбления религиозных убеждений, предупреждали они, не остановит злонамеренные нападки, а лишь усилит фанатизм, поскольку создает новый тип преступления. Наказывать за простое выражение оскорбительных взглядов, а не за клевету или реальное нарушение порядка – абсолютно неоправданная мера. «Многие из величайших патриотов нашей страны уже отправлены в тюрьмы» в соответствии с несправедливыми статьями 124A и 153A, напоминал адвокат из Мадраса и журналист Рангасвами Айенгар, один из редакторов газеты The Hindu. Права индийцев «на законную критику, свободу слова и печати» и без того чрезвычайно ограничены, и этот шаг лишь усугубит ситуацию. Его сторонники соглашались с тем, что речь идет об опасном, панически проведенном законе, который поощряет нетерпимость и фанатизм. Как подчеркивали выступавшие, религиозные распри между индийцами вовсе не были чем-то присущим их обществу с древности, а являлись в основном следствием неудачных законов и плохого управления со стороны чужеземных британских властей. Это катастрофическое нововведение «приведет лишь к еще большей нервозности сторонников множества сект, последователей гуру, лжегуру и лжепророков по всей Индии». Однако, несмотря на готовность к компромиссу, голос оппозиции вновь не смог остановить принятие закона.
В последующие десятилетия индийские националисты с нарастающей силой клеймили британское правосудие как фальшь, особенно законы против нелояльности и подстрекательства к мятежу. В 1922 г. получивший образование в Лондоне адвокат Махатма Ганди открыто признал себя виновным по последней из этих статей, заявив суду, что «проповедание недовольства существующей системой правления стало для него почти страстью». В своей газете Young India он регулярно высказывался в презрительном тоне в адрес статьи 124А и связанных с ней законов:
Я не знаю ни одного индийца, который бы действительно испытывал симпатию к правительству в его нынешнем виде. Называть это правительство основанным на законе – издевательство над самим словом «закон». Оно создано под угрозой меча, готового обрушиться на нас по прихоти правителей, к назначению которых народ не имеет ни малейшего отношения.
И все же к 1947 г., как это ни парадоксально, столетие господства британских законов о свободе слова, подавлявших политическую критику и наказывавших за оскорбление религиозных чувств, породило не только особый правовой режим, но и широкое признание лежащих в его основе предрассудков. В результате на заре независимости ни в теории, ни в практике свободы печати и слова в Индии почти ничего не изменилось: колониальное наследие слишком сильно укоренилось в национальном самосознании. Чудовищное массовое насилие, сопровождавшее поспешный уход британцев и кровавый раздел субконтинента в 1946–1948 гг., лишь подтвердило в глазах многих представление о том, что индийцы «слишком несдержанны», а язык, способный «оскорбить религиозные чувства», недопустим в таком обществе.
На протяжении всей своей жизни Ганди имел обыкновение зачитывать выдержки из Корана во время публичных молитвенных собраний, руководствуясь древними традициями межрелигиозной индийской духовности и стремлением укрепить всеобщую гармонию. При разделе страны и после эта практика все сильнее возмущала настроенных антимусульмански индуистских националистов – именно она послужила в январе 1948 г. предлогом для убийства Махатмы. «Ганди думал, что ему позволено читать Коран и тем самым попирать чувства веротерпимого индуиста, – с гордостью объяснил в суде его убийца. – Я решил доказать, что и индуист может быть нетерпимым, когда его оскорбляют».
В такой обстановке неудивительно, что новая конституция Индии сохранила имперский статус-кво. На первом этапе работы над ней ее главный архитектор доктор Амбедкар, который в молодости учился в Соединенных Штатах, предложил простую формулировку, в чем-то похожую на Первую поправку к американской конституции: «Никакой закон не должен ограничивать свободу слова, печати, объединений и собраний, кроме случаев, обусловленных соображениями общественного порядка и морали». Однако вскоре было решено, что конституция не должна подрывать принципы уголовного кодекса, и итоговую гарантию основного «права на свободу слова и выражения мнений» сопроводили пространной оговоркой, что она не затрагивает существующих или будущих законов, касающихся «клеветы, оскорбления, неуважения к суду и вопросов, нарушающих приличия или мораль, а также подрывающих безопасность государства или направленных на его свержение».
Статьи 124A, 153A, 295A, 298 и 505 уголовного кодекса остаются в силе в Индии и сегодня, да к тому же дополнены новыми законами. Хотя их текст практически не изменился, трактовка этих норм за прошедшие десятилетия изменилась весьма существенно. В первые 40 лет независимости суды и правительство всерьез старались использовать это юридическое наследие для утверждения светского характера государства и для защиты меньшинств (прежде всего мусульман) от клеветы и оскорблений. Однако в последние два десятилетия правые индуистские националистические правительства все активнее пользуются этим правовым инструментарием в целях преследования и подавления своих критиков и оппонентов. С одной стороны, они борются с предполагаемой клеветой на индуистских чиновников, с другой – игнорируют (а порой поощряют) агрессивную риторику ненависти и насилие против мусульман и прочих якобы нелояльных граждан. В Пакистане и Бангладеш имперские законы и стиль мышления в отношении высказываний, подстрекательства и оскорбления религиозных чувств после обретения независимости также лишь укоренялись и радикализировались, что привело к бесчисленным примерам судебного и внесудебного преследования, насилия и убийств.