Первой трагедией, связанной с закрепленными в индийском уголовном кодексе предрассудками относительно несдержанности местных жителей и их неспособности терпеть обиду, стало формирование пагубной системы законов и представлений о свободе слова, которая с тех пор сохраняется по всему субконтиненту. Этот подход вышел и за его пределы. Губернаторы Голландской Ост-Индии, например, во многом следовали британской политике в Индии. В 1914 г. для подавления национально-освободительной агитации в своей колонии голландцы повторили в своих законах статьи 124A и 153A индийского уголовного кодекса. Тем временем британцы навязывали версии этого кодекса (включая положения, направленные против оскорбления религиозных чувств) многим другим своим азиатским и африканским территориям, в том числе Бирме (ныне Мьянма), Цейлону (ныне Шри-Ланка), Стрейтс-Сетлментс (ныне Малайзия и Сингапур), Занзибару, Восточной Африке (ныне Кения), Танганьике (ныне Танзания), Уганде и Сомалиленду. Некоторые позже отвергли эту систему, у других (таких как Шри-Ланка, Малайзия, Сингапур, Кения, Уганда, Танзания и Индонезия) она укоренилась и остается частью постколониальной практики.

Вторая трагедия заключалась в том, что другие парадигмы, в соответствии с которыми колониальные подданные не считались принципиально чуждыми по своей природе, были вполне доступны. В 1870 г. министерство по делам колоний в Лондоне поручило молодому талантливому адвокату левых взглядов Роберту Райту разработать типовой уголовный кодекс для всех британских имперских территорий. Его текст, в доработке которого после возвращения из Индии помогал Джеймс Фицджеймс Стивен, предлагал совершенно иной подход к свободе слова и печати, основанный, по существу, на действовавшем английском праве. За исключением оскорбления самой королевы, единственной запрещенной формой выражения мнения была публикация клеветы – то есть текста или изображения, намеренно порочащего человека, призывающего к свержению правительства или к совершению преступления. Ничто не считалось преступным, если было правдивым и публиковалось ради общественного блага, писалось с добрыми намерениями или выражалось «исключительно жестами, произнесенными словами или другими звуками». Не было и положений против религиозных оскорблений или чего-то подобного.

Уголовный кодекс Англии, который сам Стивен безуспешно пытался провести через парламент в 1878 г., сохранял более широкое определение подстрекательства к мятежу, включая как устные, так и письменные высказывания, направленные на провоцирование недовольства и нелояльности или неприязни и вражды между классами. Он также предусматривал наказание за публикацию богохульной клеветы, однако в остальном оставлял свободным выражение «любого мнения по любому религиозному вопросу» и придерживался того же подхода, что и Райт, в отношении оскорбления личности. Пересмотренную версию этого кодекса, созданную в 1879 г., впоследствии приняли многие британские колонии, включая африканские территории, Канаду, Новую Зеландию и Австралию. Впрочем, какими бы ни были эти кодексы, как установили исследователи, принятие того или иного свода законов неизменно было результатом личных предубеждений, текущих обстоятельств, политических веяний и других непредсказуемых факторов.

Индийская модель криминализации оскорбления религиозных чувств плоха по многим причинам. Она произрастает из ошибочных британских предрассудков начала XIX в., связанных с иррациональной чувствительностью и антагонизмом туземцев, и позволяет субъективизму и личным предпочтениям верховодить в государственной власти и инициировать уголовные преследования. Такая модель наделяет особым, неприкосновенным статусом религиозные мифы и верования. И, как мы видели, по этим причинам она также открыта для злоупотреблений: стимулирует демонстрацию уязвленных чувств, легко может быть использована против политических и религиозных оппонентов и скорее обостряет, чем умиротворяет межконфессиональные антагонизмы. Законы – это не просто нейтральные механизмы поддержания порядка или следствия существующих социальных норм. Они сами помогают формировать эти нормы, а их формулировки и исполнение влияют на действия и представления людей.

Тем не менее по той же причине было бы неправильно полностью отвергать целесообразность контроля над оскорблениями в адрес отдельных групп людей. В конце концов, история ясно показывает, что бесконтрольное распространение ненавистнических высказываний о расовых, этнических, религиозных или иных группах может причинить серьезный вред. Глубокое осознание этого факта было одной из причин, по которым первые европейские теоретики религиозной терпимости в XVI и XVII вв. так заботились о поддержании цивилизованности высказываний и так остро чувствовали опасность религиозных оскорблений. Они знали, какое ужасное кровопролитие может последовать, если позволить демонизировать и дегуманизировать меньшинства. В наше время также достаточно примеров чудовищного насилия, подготовленного и разжигаемого беспрепятственным распространением групповой ненависти – будь то антисемитизм, исламофобия или проповедание превосходства белой расы в номинально христианских странах. Ненавистнические высказывания о меньшинствах поощряют дискриминацию и насилие по отношению к ним. Более фундаментальный, изначальный вред заключается в том, что намеренные оскорбления наносят ущерб социальной репутации и положению таких групп как равноправных членов общества. Дискуссия о расовых различиях или религиозной истине – это не язык ненависти; намеренное оскорбление людей путем провозглашения их коллективной неполноценности – совсем другое дело.

Это традиционный западный подход к тому, что обычно называется «групповой клеветой». Он отличается от индийской модели тем, что основан не на оскорблении личных чувств, а на принципе равного отношения и защиты по закону. Кроме того, он нацелен не на мимолетные высказывания, а только на намеренно оскорбительные опубликованные слова и изображения в зависимости от серьезности их распространения и эффекта. Групповая клевета унижает индивидуальное и коллективное достоинство людей: она низводит их на уровень презренных, неравноправных граждан или низших, почти нечеловеческих существ. Это, в свою очередь, наносит вред общественному благу, поскольку подрывает саму основу демократического политического порядка. Таким образом, законы против языка ненависти поддерживают принцип равного статуса. Другими словами, они являются политическими заявлениями. Их ценность скорее символическая, чем практическая, поскольку очевидно, что они должны включать в себя множество сложных и по сути контекстуальных суждений – о границе между неизменной «идентичностью» и изменчивыми «убеждениями», о вопросах намерений и последствий, о характере «истины», «искреннего убеждения», «справедливого комментария» и так далее. И все же, даже если их формулировки никогда не бывают безупречными, их применение затруднительно и случается нечасто, а преследуемые представляют себя мучениками, страдающими ради свободы слова, само существование таких законов свидетельствует, что общество считает недопустимыми публичную травлю и очернение уязвимых меньшинств. Какие именно идентичности требуют такой правовой защиты – это тоже политическое суждение, различающееся в разных культурах, хотя в наши дни оно неизменно включает расовые и этнические меньшинства, которые в современных западных демократиях считаются наиболее стабильными, наиболее подверженными унижению и, следовательно, наиболее нуждающимися в государственных гарантиях равенства.

В английском праве, как и в законодательстве большинства других западных стран, эти принципы довольно хаотично формировались в XIX и XX вв. на основе судебной практики в сферах религиозной терпимости, клеветы в отношении личности, а также общественного порядка. Их форма варьировала в зависимости от приоритетов местной политической элиты. Часто, как в имперских кодексах Стивена 1870-х гг., запрет на оскорбление различных классов населения соседствовал с сохранением особой защиты статуса христианства. В Англии и Америке законодательный запрет на богохульство распространялся только на христианскую веру; в некоторых южных штатах США по схожим причинам в государственных школах и университетах запрещалось преподавать теорию эволюции. В Германии, напротив, согласно уголовному кодексу 1871 г., все религиозные общины были защищены от публичных оскорблений, и до захвата власти нацистами в 1933 г. регулярно предпринимались попытки наказывать за антисемитские публикации. Во Франции групповая клевета преследовалась по закону о печати 1881 г.

Начиная с 1930-х гг. глобальная политическая обстановка придала новый импульс законам против групповой клеветы (а также законам, запрещавшим пропаганду антидемократических политических идеологий). Подъем фашизма и организованного антисемитизма, растущее осознание того, что демократия легко подрывается пропагандой ненависти, глубокая травма Холокоста и усиливающееся отвращение к расовой дискриминации – все эти факторы в период с 1930-х по 1970-е гг. обострили стремление защитить дух демократической гражданственности от яда безудержной этнической клеветы. Как только нацисты пришли к власти, британские и южноафриканские губернаторы бывшей германской колонии Юго-Западная Африка приняли закон, запрещавший разжигание «вражды между различными расами сообщества». В 1939 г. по этому закону был наказан африканерский националист Мани Мариц за его яростно антисемитские публикации. Аналогичные законы приняли и в Южной Америке. В самой Англии в разгар гонений на евреев фанатичный антисемит и сторонник нацизма Арнольд Лиз, чьи труды и журнал The Fascist распространяли бесконечные теории о еврейской жажде крови и мирового господства, был в 1936 г. вместе с печатником отдан под суд за антиеврейскую клевету «с намерением спровоцировать недоброжелательность… [и] разжечь чувство враждебности» по отношению к евреям, несмотря на протесты и заявления Лиза о том, что это «нападение на свободу слова». Присяжные признали обоих мужчин виновными в «причинении вреда обществу… клеветническими высказываниями в адрес людей иудейской веры… угрожающими мирным отношениям» между евреями и неевреями.

Это судебное преследование опиралось на положения английского общего права о подстрекательской клевете и нарушении общественного порядка, точная сфера применения которых никогда не была четко определена. Даже на высших уровнях правовой системы не прекращались споры о том, где проходит порог для преследования антисемитских или иных оскорбительных высказываний в адрес какой-либо группы. Должно ли это быть подстрекательство к реальным беспорядкам, намерение вызвать такие беспорядки или просто нацеленность на провоцирование беспорядков? Особого желания прояснить этот вопрос не было, поскольку подобные преследования могли инициироваться только правительством, а не в порядке гражданского иска, – и для власть имущих неопределенность общего права была преимуществом.

С 1930-х до начала 1960-х гг. позиция сменявших друг друга консервативных правительств оставалась неизменной: новые законы против групповой клеветы не нужны. «Это было бы посягательством на свободу слова, – объяснял министр внутренних дел Великобритании в 1963–1964 гг. своим коллегам-депутатам, – формой политической цензуры». Для защитников существующего положения дел базовой моделью оставались бурные дебаты на публичных политических собраниях. При обсуждении спорных вопросов, как предполагалось, словесные эксцессы и оскорбления неизбежны, поэтому вместо наказания за слова акцент должен делаться на том, приводят ли они к нарушению общественного порядка. Как заключал официальный парламентский доклад 1948 г., «групповую клевету» нельзя признать уголовным преступлением без «ограничения свободных и откровенных – пусть даже горячих и поспешных – политических дебатов и критики».

Тем не менее за эти десятилетия другие постепенно пришли к противоположной точке зрения. Примерно во время судебного преследования Лиза коалиция левых депутатов парламента попыталась объявить вне закона пропаганду, «направленную на разжигание расовых или религиозных предрассудков, способных привести к нарушению общественного порядка», а новая организация Еврейский народный совет против фашизма и антисемитизма предложила запретить «слова, нацеленные на провоцирование общественной ненависти или презрения к любой расовой общине». В 1946 г. сэр Оскар Доусон, главный юрисконсульт правительства (и, несколько лет спустя, один из ведущих авторов Европейской конвенции по правам человека), указал на то, что язык ненависти может быть социально вредным даже без немедленного нарушения общественного порядка. В век средств массовой информации и пропаганды, отмечал он,

…отсутствие насилия или беспорядков не означает, что постоянное преследование определенного класса законопослушных граждан кампанией возмутительных обвинений не может привести к нарушению порядка в государстве. Такие публикации, если они повторяются снова и снова, оказывают (как в случае с рекламой) определенное воздействие на умы даже совершенно рациональных людей, что порождает… неприязнь между одним классом и другим.

К этому моменту Британская коммунистическая партия, Национальный совет по гражданским свободам (основанный в 1934 г.) и Совет депутатов британских евреев поддерживали законодательство против групповой клеветы. В 1950-х и 1960-х гг., когда все больше иммигрантов с Карибских островов и других частей империи в Британии стали сталкиваться с расовой враждебностью, к ним присоединились активисты антирасистского движения. Среди них было несколько политиков из Лейбористской партии, чьи взгляды формировались под влиянием личного опыта антифашистской борьбы в 1930–1940-х гг. и связи между фашизмом, антисемитизмом и ужасами Холокоста. «В свете того, что происходило в 1930-х гг. и позже, – утверждал один из ведущих депутатов парламента в 1963 г., – нельзя допускать использование свободы слова в антидемократических целях или делать вид, будто выражение расовой ненависти не оказывает коварного влияния на общественное мнение и структуру общества». В этом случае нарушение общественного порядка было неверным критерием. После победы Лейбористской партии на выборах 1964 г. положение, запрещавшее преднамеренное публичное разжигание ненависти «по признаку цвета кожи, расы, этнического или национального происхождения», включили в принятый новым правительством закон о расовых отношениях 1965 г. Аналогичные законы приняли во всей послевоенной Западной Европе и в других демократических странах, таких как Канада и Новая Зеландия, они остаются в силе по сей день. Согласно действующему датскому закону, никто не может публиковать заявления, «в которых группа людей подвергается угрозам, высмеиванию или унижению из-за расы, цвета кожи, национального или этнического происхождения, веры или сексуальной ориентации». Вот для чего не предназначено право на свободу слова.