В конце 1869 г. в Калькутту прибыл английский юрист и журналист Джеймс Фицджеймс Стивен. Только что отметивший 40-летие, он был направлен в столицу Британской Индии, чтобы сменить своего старого кембриджского наставника, сэра Генри Мэйна, на посту «члена по вопросам права» в небольшом совете при губернаторе. В этом качестве Стивен энергично занялся разработкой новых законов для упорядочения гражданского и уголовного судопроизводства на всем субконтиненте. Как и многие убежденные империалисты, Стивен считал себя просвещенным реформатором. Его дед был видным борцом против рабства, а отец – влиятельным чиновником Колониального ведомства в Лондоне, который рассматривал Британскую империю в качестве орудия божественного провидения. Сам Стивен был религиозным прогрессистом, поклонником Бентама и самопровозглашенным учеником Джона Стюарта Милля. Ознакомившись с книгой «О свободе» в 1859 г., он с энтузиазмом заявил, что в целом согласен с ее аргументами. Однако со временем его отношение к ней стало более критическим. Два года, проведенные в Индии, окончательно привели Стивена к неприятию влиятельной теории Милля о свободе и свободном выражении мнений. По возвращении домой, всего за несколько месяцев до смерти Милля, Стивен опубликовал свои контрвыводы в книге «Свобода, равенство, братство» (1873). В ней он говорил читателям, что вынес из своего пребывания в Индии совершенно иное представление о взаимосвязи свободы слова, личных свобод и колониального правления.

В своих рассуждениях Стивен ограничился религиозной политикой, не утруждая себя разработкой собственной теории свободы выражения мнений. Тем не менее он тонко подметил ряд слабых мест в доводах Милля. Самым очевидным из них была чрезмерная масштабность его концепции. «Если бы мистер Милль ограничился утверждением, что в наше время и в нашей стране крайне важно обсуждать вопросы морали и богословия открыто и совершенно свободно от юридических ограничений, – объяснял Стивен, – я бы с ним согласился». Обратите внимание на уточнение: «в нашей стране». Стивен говорил только об интеллектуальной свободе англичан. Проблема подхода Милля заключалась, однако, в том, что «ради утверждения этого ограниченного практического следствия» он пришел в итоге к теории повсеместной, всеобщей свободы для всех высказываний и действий, которая оказалась полной пробелов.

Стивен не стал останавливаться на утверждении Милля о том, что высказывания и другие формы выражения мнения сродни мыслям, а не действиям, – просто отбросил его как нечто странное. Разумеется, высказывания всегда оказывают эффект на других. «Публикация мнений по вопросам морали, политики и религии – такое же важное действие, как и любое иное, на которое способен человек, – отмечал он, – и писатель, ошибающийся в умозаключениях, может ввести в заблуждение множество людей». В противовес нерациональному, с его точки зрения, мнению Милля, будто свобода ценна сама по себе, и культу различия мнений ради самого различия Стивен выдвигал простую мысль: всегда нужно учитывать, какую цель преследуют слова или поступки и насколько ограничение соразмерно ей.

Молодой критик нацеливался прежде всего на ошибочные, по его убеждению, взгляды Милля на человеческую природу и мнимое превосходство западного разума. С одной стороны, Милль признавал, что «мудрость – удел меньшинства, а для большинства характерна глупость», но все же полагал, что расширение свободы выражения мнений неизбежно приведет к развитию умственных способностей. С другой стороны, он утверждал, что это возможно только в цивилизованных странах, чьи народы готовы воспользоваться такой свободой в отличие от якобы умственно незрелых жителей Индии, Китая и других неевропейских обществ. Оба этих принципиальных тезиса, возражал Стивен, легко опровергаются фактами.

Что касается человеческой природы, то в любом обществе «мудрое меньшинство по праву управляет глупым большинством», и это, по мнению Стивена, хорошо, поскольку большинство никогда не руководствуется доводами разума. Расширение свободы слова, какими бы ни были ее достоинства, не изменит такого положения вещей. И в этом отношении, утверждал он, между культурами нет никакой разницы. Заявление Милля о том, что жители современных западных стран «получили возможность совершенствоваться благодаря свободному и равноправному обсуждению», Стивен отрицал. Неправда, что люди обычно действуют рационально и в своих лучших интересах, не говоря уже о том, что они опираются на здравое публичное рассуждение: «Меньшинство уступает не потому, что убеждено в своей неправоте, а потому, что осознаёт свою немногочисленность».

Стивен видел главное различие не в культурах Запада и всех прочих, а в существовании «очень малого меньшинства», действительно живущего по разуму и внутреннему убеждению, и «огромной массы людей», которых можно подтолкнуть к чему-либо или склонить к вере во что угодно. Разумеется, можно говорить о более или менее примитивных и цивилизованных народах, но это лишь относительная, постоянно меняющаяся оценка. К тому же различие между ними не в том, что в «одном случае применяется сила, а в другом – убеждение», а в степени власти, которой они располагают.

Проще говоря, по мнению Стивена, движущей силой человеческого прогресса всегда было принуждение, а не свобода. На протяжении всей истории ключевые политические, религиозные и социальные преобразования «были результатом силы, и зачастую – силы меньшинства, применяемой для изменения поведения невежественного, плохо информированного и в основном безразличного большинства». Как он с гордостью подчеркивал, британское правление Индией, включая жестокое подавление восстания 1857 г., служит высшим примером этого. Все проводимые британцами реформы «навязывались народу, вопреки воле многих» и сознательно разрушали власть и традиции местных религий. Таким образом, британцы поступали с индийцами ровно так же, как римляне – и с тем же правом – с иудеями: уничтожая их кошмарные, лживые религии и остатки национальной независимости. Подавление мнения и сопротивления индийцев в конце концов должно было привести их «в русло… того, что мы называем цивилизацией».