Что привело Милля к такому беспрецедентно радикальному набору суждений? Нетрудно понять, что этому способствовала ситуация в Англии, которую, по его мнению, нельзя было считать «местом, где существует свобода взглядов». Несмотря на всеобщее признание, власть и славу, которые он приобрел к 1850-м гг., на протяжении всей жизни Милль сталкивался с насмешками, враждебностью и социальной изоляцией даже со стороны членов собственной семьи из-за своей неортодоксальной позиции по острым темам – религиозным взглядам, контрацепции, отношениям между полами, правам женщин, политическим реформам и многому другому. Тем не менее он придерживался своих убеждений. «Нельзя быть великим мыслителем, если не признаешь, что твой первейший долг – твердо отстаивать свои умозаключения, к каким бы выводам они ни приводили», – с гордостью писал Милль в книге «О свободе». Мысль о том, что других следует подавлять, подвергать остракизму или юридическому преследованию за выражение нетрадиционных взглядов, казалась ему и несправедливой, и губительной для общественного прогресса.

Однако его аргументация также основывалась на совершенно колониалистской предпосылке, в соответствии с которой одни лишь европейцы находятся в авангарде истории и активно развиваются, тогда как прочие культуры остаются статичными, деградирующими и застрявшими в прошлом. Подобных взглядов придерживались и многие другие влиятельные европейские мыслители. «Мировая история движется с востока на запад, – наставлял своих студентов в 1820-х гг. великий немецкий философ и теоретик свободы Гегель, – ибо Европа есть абсолютная вершина истории, а Азия – ее начало». (Что касается Африки, то «это внеисторический континент, не имеющий собственного движения или развития».) С 1840-х гг. Огюст Конт, другой выдающийся теоретик стадиального развития общества и мышления, друг и сторонник Милля, вместе со своими последователями популяризировал новое социополитическое понятие «Запад» как единое обозначение цивилизаций Западной Европы, Америки, Австралии и Новой Зеландии.

Хотя сам Милль не употреблял этот новый термин, он также исходил из убеждения, что цивилизация находится на более высокой ступени и развивается быстрее «в современной Европе, в частности в Великобритании… особенно по сравнению с Востоком». Какими бы великолепными и роскошными ни были дворцы и храмы у других народов, объяснял он, у остального «мира, строго говоря, нет истории, поскольку там торжествовал деспотизм обычаев. Это справедливо для всего Востока». Европейцы, напротив, вырвались из варварства. Они сбрасывали подобный ментальный деспотизм трижды в истории: во время Реформации, в эпоху Просвещения и относительно недавно «во время интеллектуальной бури в Германии в гётевский и фихтеанский период» (то есть примерно в 1800 г.). Это сделало их более развитыми, наделенными большей индивидуальностью и оригинальностью. Милль был убежден: чем более интеллектуально и социально разнородны его члены, тем более развито общество. Девизом его книги «О свободе», заимствованным у Вильгельма фон Гумбольдта, была «абсолютная и непреложная значимость многообразия человеческого развития».

Однако, предупреждал Милль, эту эволюцию нельзя считать необратимой. Собственно, само обращение Милля к этой теме объяснялось его ощущением, что европейский прогресс застопорился. В современных обществах, говорил он, «правит коллективное мнение… а значит – коллективная посредственность». Люди перестали мыслить самостоятельно, довольствуясь установками, получаемыми из газет, а это ведет к ослаблению интеллектуальных сил, к новому деспотизму обычаев и ментальному конформизму. «Перед нами поучительный пример Китая», – заявлял он. Эта страна была самой развитой из всех неевропейских наций, с великим прошлым, но «она остановилась, и дальнейшее развитие ей могут обеспечить только иностранцы». Точно так же и в Европе «современный режим общественного мнения… явно смещается к китайскому идеалу – превращению всех людей в одинаковые создания». Другими словами, из-за слепой зависимости от современной прессы европейцы теряют интеллектуальную индивидуальность – источник развития своего общества. Книга «О свободе», написанная Миллем в годы поздней зрелости, когда он размышлял о собственной смертности, стала страстным призывом к борьбе с опасностью такой деградации.

Его беглая, но весьма многозначительная ремарка о том, что развитие Китая должно обеспечиваться иностранцами, не могла остаться незамеченной внимательными читателями. Им было известно, что этот процесс начался с чрезвычайно прибыльной и разрушительной для общества контрабанды огромных партий опиума из Индии в Китай, организованной Ост-Индской компанией вопреки законам и воле китайского правительства. После 1839 г. масштабная торговля наркотиками, спонсируемая государством и работодателем Милля, привела к вторжению в Китай британской армии и флота, захвату Гонконга и других территорий, многолетней кровопролитной войне и навязыванию европейскими державами побежденному государству все более кабальных условий торговли. В то время как в Лондоне и Калькутте читали книгу «О свободе», тысячи британских и французских солдат грабили и разрушали Летний императорский дворец в Пекине. Вскоре после этих событий британский верховный комиссар, возглавлявший эту кампанию, был назначен на пост губернатора Индии.

Таким образом, в своей основе аргументы Милля о свободе выражения мнений были пронизаны имперскими представлениями об истории как о прогрессе, о жесткой границе между цивилизованными европейцами и варварскими народами. Неевропейские культуры и народы рассматривались как интеллектуально неполноценные. Их нельзя было, по Миллю, считать «людьми, достигшими умственной зрелости», для которых свобода – фундаментальное право и к которым следовало относиться как к детям, нуждающимся в строгом управлении со стороны взрослых. Нетрудно предположить, какую личную психологическую привлекательность эта метафора имела для Милля, если вспомнить о его собственном суровом воспитании. В любом случае ему как мыслителю свойственен жесткий подход: во введении к книге он заявляет, что неевропейские народы настолько умственно незрелы, что его теория личной свободы к ним неприменима – более того, их единственным шансом на прогресс является деспотическое европейское владычество. Хотя Индия в тексте ни разу прямо не упоминается, именно она очевидно стоит у Милля на первом плане:

…мы можем не брать в расчет те отсталые состояния общества, в которых сам народ пребывает в младенческом возрасте. Первоначальные трудности на пути к прогрессу настолько велики, что выбор средств для их преодоления практически отсутствует, и потому правитель, исполненный духа преобразования, вправе пользоваться всем, что помогает достичь цели, возможно, недостижимой иным путем. Деспотизм – это законная форма правления для варваров, если целью является их развитие, а средства оправданы реальным результатом. Свобода как принцип неприменима до тех пор, пока общество не обретет способность совершенствоваться путем свободного и равноправного обсуждения. А до того момента ему не остается ничего, кроме беспрекословного повиновения эдакому Акбару или Карлу Великому, если удастся найти такого правителя.

Это было самое серьезное исключение из его радикального тезиса о свободе слова как необходимой основы личной свободы. Милль заявлял в первых строках книги «О свободе», что речь идет только развитых народах – то есть о тех, кто уже «достиг той ступени прогресса, которой достигли наиболее цивилизованные части человеческого рода». Он никогда однозначно не указывал, кого именно включает в эту категорию, но из его примеров и последующих высказываний становится очевидно, что прежде всего это британцы, другие европейцы (особенно немцы и французы), американцы, ну и еще поселенцы европейских колоний по всему миру. Такие общества уже давно достигли стадии, когда им необходима и полезна свобода обсуждения; народы же Востока – определенно нет. «Индия (например) неспособна к самоуправлению».

«Я не считаю, что одно сообщество имеет право навязывать другому цивилизованность», – замечает Милль, обобщая свою теорию свободы в применении к западным государствам. Но когда речь заходит о европейском господстве над «отсталыми» народами, он постоянно призывает именно к этому. Британские читатели в Индии с готовностью восприняли доводы Милля как оправдание всех ограничений свободы, «к которым разумная, пусть и чужеземная деспотия должна прибегать при управлении азиатами».

Следующая глава посвящена последствиям подобных имперских представлений для практики регулирования выражения мнений в колониальном контексте – и тому пагубному наследию, которое они оставили в постколониальном мире. Хотя теория свободы Милля едва ли была единственным или даже главным источником имперской практики, ее интеллектуальное родство с ней служит веской причиной для пересмотра нашего привычного благоговения перед трудом «О свободе» как перед вдохновляющим образцом изложения доктрины свободы слова.

Можно, конечно, возразить, что колониальный аспект текста отделим от его основополагающего аргумента. Разве нельзя спасти последний, если просто согласиться с тем, что никаких отсталых обществ не существует и что его положения применимы ко всем культурам? Как мы увидим, именно так поступили сами индийцы XIX в., когда заимствовали аргументы Милля. Но все не так просто. Причины, по которым Милль утверждал, что свобода слова не может работать в отсталых обществах (то есть причины, не позволяющие ей в подобных обстоятельствах давать положительный эффект), напрямую связаны с социально вредными формами выражения мнения, признаваемыми его общей теорией, но при этом скрываемыми. Другими словами, коренная проблема в том, что вся его теория свободы выражения мнений выстроена на неустойчивом основании.

Великая заслуга Милля в истории свободы слова заключается в том, что он впервые попытался концептуализировать ее как исключительно индивидуальное право, целью которого является формирование индивидуальности и достижение интеллектуальной зрелости. Однако удивительно, насколько несостоятельной оказалась эта доктрина, которая так и не смогла преодолеть базовую трудность, заключающуюся в том, что выражение мнения – это не приватный и внутренний акт, а по своей природе глубоко общественное, направленное на других деяние. Слово – это не что-то отличное от действия, как хотел убедить нас Милль. В лучшем случае оно представляет собой особый вид действия, которое заслуживает некоторого простора, но именно это Милль и не сумел доказать. Более того, мнение и его выражение – вовсе не одно и то же. Их поразительное смешение, которое Милль пытается тихо протащить, не привлекая внимания читателей, высвечивает проблему трактовки свободы слова исключительно как индивидуального права человека. Это запутанный вопрос, с которым мы сталкиваемся до сих пор.