Взгляды Милля на свободу дискуссий в Индии резко расходились с его представлениями о пределах допустимого в его собственной, «гораздо более развитой цивилизации». Вскоре после этого он опубликовал трактат «О свободе», который до сих пор остается самой известной и влиятельной работой о свободе выражения мнений. Эта книга посвящалась свободе личности в целом, но ее центральным мотивом была свобода мысли и слова.

Чтобы понять, насколько революционными были аргументы Милля в этом вопросе, достаточно сравнить их со взглядами его отца. Всю жизнь Джеймс Милль был одержим идеей свободы печати. Как и все британские радикалы начала XIX в., он осуждал ограничения на публикацию подстрекательских, клеветнических и неортодоксальных религиозных материалов, всегда существовавшие в Британии и усилившиеся после 1790-х гг. Как и прогрессивные мыслители во всем мире на рубеже XIX в., он мечтал об «обществе, где свобода печати была бы полной». На протяжении десятилетий Милль-старший штудировал труды о свободе печати, а в 1810–1820-х гг. сам опубликовал эссе на эту тему. Она была центральной в его политической философии, но при этом оставалась у него, как позднее и у сына, полностью отделенной от вопросов колониального управления. Когда парламентский комитет, очевидно знакомый с его доводами в пользу демократии, представительных институтов и всеобщего избирательного права для мужчин, поинтересовался у Милля-старшего, возможно ли представительное правление и в Индии, тот ответил: «Абсолютно исключено».

Увлечение Джеймса Милля вопросом свободы печати было частью более широкого движения против нереформированной и неписаной британской конституции, апогеем которого стал закон о реформе избирательной системы 1832 г. Милль рассматривал свободу печати и в транснациональном контексте, прослеживая ее эволюцию во Франции, Голландии, Германии, Швейцарии, Италии, Испании, Австрии и Соединенных Штатах. Однако, несмотря на внимание к современным трендам, его базовая теория опиралась на те же самые либертарианские постулаты, впервые изложенные в «Письмах Катона» столетием ранее и с тех пор беспрестанно повторявшиеся.

Так, для Джеймса Милля главной целью свободы печати, «этого оплота наших свобод», оставался контроль власти, критика «институтов и должностных лиц правительства» и предание гласности злоупотреблений властью. На практике, сетовал он, английские законы почти не защищают эту свободу. В идеале же должны без проблем публиковаться высказывания по всем политическим и религиозным вопросам. Милль допускал лишь два разумных ограничения. Во-первых, свобода печати не должна распространяться на «прямые призывы» к силовому противостоянию каким-либо действиям правительства (например, недопустимо публиковать листовку, которая «может подтолкнуть толпу к срыву судебного заседания, препятствовать работе служителей закона, полиции или правительства»). Во-вторых, Милль, по примеру Томаса Джефферсона, призывал наказывать за ложные факты, то есть злонамеренные или безосновательные обвинения в адрес публичных действий госслужащих.

Общий подход Милля к этому вопросу также не сильно отличался от классического шаблона, заданного еще «Письмами Катона». Прежде всего он четко разграничивал общественную и частную сферы, публичных и частных лиц. Свобода печати у Милля, по сути, касалась исключительно публичных действий государственных служащих (то же самое относилось и к представлениям Бентама). Она не распространялась на критику иного рода – особенно если речь шла о нанесении ущерба чьей-либо репутации. Нападки на доброе имя частных лиц связывались не со свободой слова, а с нарушением частных прав, так же как и обвинения в отношении личных поступков или черт характера публичных лиц. Такие злоупотребления требовали законов, «защищающих права частных лиц от нарушений, совершаемых прессой».

Милль, как и большинство мыслителей XVIII в., не считал свободу печати индивидуальным правом. Для него это казалось благом, принадлежащим всему народу, одним из инструментов борьбы с корыстными правителями. Главной задачей было общее совершенствование человечества – «утверждение верных взглядов в умах людей». Чем свободнее пресса, тем более просвещенным становится все общество.

В основе модели Милля лежали положения, впервые популяризированные Мильтоном и Катоном и бесконечно повторяемые их последователями: истина едина, она всегда одерживает верх в открытых дебатах и обладает непреодолимой убедительностью. По мнению Милля, по каждому вопросу можно рациональным образом прийти к единым, правильным взглядам, и как только они утверждаются, большинство неизбежно принимает истину. Из этого следовало, что свобода обсуждения – единственная гарантия достижения истины. Более того, «это подтверждается опытом всех веков: когда истина и заблуждение сходятся на равных, победа всегда достается истине».

Взгляды Джеймса Милля на свободу печати ясно показывают, насколько глубоко подобные штампы укоренились в прогрессивных кругах к началу XIX в. и как мало изменилась их суть за предыдущее столетие. Его сын с детства воспринимал такую точку зрения как само собой разумеющееся – уже в 18 лет он опубликовал почти 40-страничную статью на эту тему в журнале The Westminster Review, щедро цитируя труды своего отца, повторяя их основные положения и столь же гневно обличая «мерзости» английского законодательства о печати. Однако в 1850-х гг., после трех десятилетий размышлений, Джон Стюарт Милль предложил радикально новый взгляд на свободу выражения мнений – подход, который до сих пор лежит в основе современного понимания этого вопроса.

К счастью, объявлял он в трактате «О свободе», уже нет необходимости доказывать, что свобода печати является одним из инструментов борьбы против коррумпированной или деспотичной власти, поскольку это положение и без того блистательно доказано. Правда, английское законодательство остается ограничительным, но на практике «едва ли можно опасаться, что его реально станут применять к политическим дискуссиям, разве только в моменты кратковременной паники, когда страх перед мятежом заставляет министров и судей выходить из себя» (в сноске он умолчал о том, что подобный эпизод жестких репрессий наблюдался совсем недавно).

Молодой Милль понимал право на свободу выражения мнений гораздо шире. Речь шла уже не только о свободе печати, но и о всей сфере «взглядов и дискуссий». Эта свобода касалась не только дискуссий по публичным вопросам, а распространялась абсолютно на все темы. И что особенно важно, Милль определял ее как право каждого человека думать и высказываться так, как он считает нужным, а не только как диктует право народа в целом. Риторика свободы слова в качестве индивидуального права была не нова: она лежала в основе прежних представлений о религиозной и академической свободе слова, к ней прибегали и авторы «Писем Катона». Но у Катона и в более поздних дискуссиях о политической свободе слова тема индивидуальных прав всегда мелькала как бы между делом на фоне доминирования рассуждений о том, как свобода печати помогает народу в целом постигать очевидные истины. Взгляды Джеймса Милля были наглядным примером этого неустойчивого компромисса. Его сын стал первым англоязычным мыслителем, который отказался от подобной двойственности и стал рассматривать свободу слова исключительно с точки зрения индивидуального права.

Это объяснялось тем, что в его концепции цель свободы выражения мнений уже не привязывалась к политической свободе, а смещалась к совершенно иному – к «интеллектуальному развитию» личности. В понимании Джона Стюарта Милля свобода слова была не просто необходимым средством поиска истины, мудрости или свободы, а прежде всего неотъемлемым благом, частью права каждого жить полной, осмысленной жизнью. Более того, утверждал он, главную угрозу такой свободе представляет не вмешательство государства, а удушающее воздействие социальных норм – общественная нетерпимость к нестандартным взглядам, тирания большинства. Тот факт, что людей могут принуждать к интеллектуальному конформизму под давлением общественного мнения, – это, по Миллю, «социальная тирания, куда более опасная, чем многие формы политического угнетения». Проще говоря, свобода выражения мнений – это жизненная «необходимость для психологического благополучия человечества (от которого зависят все остальные блага)».

Такое кардинальное переосмысление границ и назначения свободы слова привело Милля к не менее радикальному выводу относительно ее практического применения: ни одно мнение не должно замалчиваться, даже если оно заведомо ошибочно. На то было несколько причин: во-первых, истина никогда не бывает окончательной и тем более самоочевидной; во-вторых, постоянное столкновение взглядов – лучший способ поддержания ясности ума, а также проверки и продвижения истины; и, наконец, даже если что-то абсолютно верно, то «при отсутствии всестороннего, частого и смелого обсуждения оно останется мертвой догмой, а не живой истиной». Такой путь, по выражению Милля, ведет к «обезьяньей» пассивности и «интеллектуальному рабству». Для него даже сама истина была в конечном счете менее важна, чем постоянное свободное выражение мнений: «чтобы дать обычным людям возможность достичь того интеллектуального уровня, на который они способны», чтобы сформировать «интеллектуально активный народ». Милль подчеркивал при этом, что свобода выражения мнений, как он ее понимал, является не природным или «абстрактным правом… независимо от пользы», а лишь средством для достижения высшей цели – интеллектуального саморазвития. Его главный акцент был не политическим, он концентрировался на «моральной, социальной и интеллектуальной свободе, нацеленной против деспотизма общества, независимо от того, исходит ли он от правительства или от общественного мнения».

Несмотря на столь радикальный пересмотр сути и назначения свободы слова, Милль не смог устранить две трудности, с которыми сталкивались все предшествовавшие теоретики и которые продолжают волновать нас до сих пор. Вопрос истины и проблема вреда так и остались неразрешенными. В результате аргументация в книге «О свободе» оказалась внутренне противоречивой: Миллю постоянно приходилось смягчать громкие либертарианские заявления более осторожными оговорками и уступками.

Ранее теоретики светской свободы слова, от Катона до Джеймса Милля, утверждали, что истина всегда побеждает ложь и обладает неотразимой силой для человеческого разума. Джон Стюарт Милль категорически отвергал эту предпосылку: «Суждение о том, что истина всегда торжествует, – одна из тех приятных неправд, которые люди повторяют друг за другом, пока они не становятся общеизвестными, но опыт опровергает его». Тем не менее, несмотря на это и заявления о пользе ошибочных взглядов и разнообразия мнений, Милль считал само собой разумеющимся, что со временем истины берут верх и утверждаются, и это является признаком прогресса: «По мере совершенствования человечества число доктрин, которые больше не оспариваются и не вызывают сомнений, будет увеличиваться… это постепенное сужение границ допустимых мнений неизбежно и совершенно необходимо». Такой окончательный консенсус «благотворен, если речь идет об истинах, но опасен и вреден, когда речь идет об ошибочных мнениях». Таким образом, в тексте Милля присутствует неразрешимое противоречие между его страхом перед превращением истины в догму и принятием устоявшихся истин; между представлением о заблуждениях как о полезной закалке истины и опасениями, что их распространение может ей навредить.

Переосмысление Миллем содержания и назначения выражения мнений также привело его к полному отрицанию вреда, причиняемого словом. Это стало еще более серьезным отходом от существовавших тогда теорий свободы слова как религиозной, так и академической и политической, которые всегда хотя бы в устной форме признавали реальную опасность клеветы и лжи.

На первый взгляд рассуждения Милля о пользе ошибочных суждений и близости истины и заблуждения мало отличались от аргументов Мильтона. Но Мильтон, как и все теоретики религиозной свободы слова, прямо подчеркивал, что речь идет лишь о духовных воззрениях – о вещах, о которых в итоге может судить только Бог, а не о клевете или других высказываниях, имеющих реальные последствия в земном мире. Катон и его многочисленные последователи пошли дальше, но все же ограничивали понятие свободы слова правом на правдивые высказывания по публичным вопросам и всегда так или иначе порицали клевету и другие словесные оскорбления. Джон Стюарт Милль, напротив, полностью отказался от этих традиционных ограничителей: слово «клевета» даже не фигурирует в его сочинении. Вместо этого он провозглашал, что необходимо разрешить любые высказывания, включая «распространение доктрин, которые мы считаем ложными и пагубными» и даже «опасными для человечества». По сути, он подразумевал, что слова никогда не причиняют настоящего вреда, а если и причиняют, то все равно больший вред приносит тирания конформизма и затыкание рта, а не выражение мнения как таковое.

Чтобы поддержать эту сомнительную линию аргументации, Миллю пришлось выдвинуть еще одно спорное, но крайне важное утверждение о существовании четкого различия между словом и действием. Ранее теоретики проводили границу между свободным выражением мнения и вредоносными речами, то есть между свободой и вседозволенностью. Теперь же Милль заявлял, что свобода должна распространяться на любые высказывания, поскольку слова якобы не являются действием, а только действия могут причинять вред. Такое положение непросто далось самому Миллю, основополагающий принцип которого гласил, что, хотя каждый волен распоряжаться своей телесной и духовной жизнью, эта свобода не распространяется на поведение, затрагивающее других или способное причинить кому-либо зло. Кроме того, Милль мимоходом признал, что высказывание по своей природе – это не частное действие, а общественный акт.

Решение Милля – или, точнее, его уход от проблемы – приняло две противоречивые формы. Прежде всего он объединил «свободу мысли и обсуждения», заявив, что и то и другое требует «абсолютной свободы мнений по всем вопросам – практическим или умозрительным, научным, нравственным или богословским». Оставляя без внимания очевидное возражение, что мысль является исключительно внутренней, а выражение мнения затрагивает других, он продолжил:

Свобода выражения и публикации мнений может показаться подпадающей под иной принцип, поскольку относится к той части поведения человека, которая затрагивает других; однако в силу того, что она почти так же важна, как и свобода мысли, и в значительной степени опирается на те же основания, они практически неотделимы друг от друга.

Ближе к концу своей книги, рассматривая тот же вопрос, Милль выбирает иной подход и признаёт, что в некоторых случаях слово действительно превращается в поступок: «Даже мнения теряют свою изолированность, когда обстоятельства их выражения таковы, что само высказывание становится прямым подстрекательством к злонамеренному действию». Единственный пример, который он приводит, поразительно напоминает тот, что почти 40 лет назад предлагал его отец: «Мнение о том, что торговцы хлебом морят голодом бедняков… может справедливо повлечь наказание, если оно высказано перед возбужденной толпой у дома хлеботорговца». Обратите внимание, что формулировка этого принципа у Милля по-прежнему подразумевает, что слова сами по себе не являются действием, а лишь побуждают к нему (то же самое сомнительное разграничение сохраняется и в современной теории, где высказывание якобы не действие, но может быть подстрекательством к нему). В том же отрывке Милль довольно расплывчато повторяет общую оговорку, что личная свобода не должна распространяться на то, что доставляет беспокойство или наносит вред другим. Однако, поскольку это разрушило бы цельность всей его философской конструкции, он так и не попытался серьезно рассмотреть, как подобные ограничения соотносятся с абсолютной свободой мнений по всем вопросам, не говоря уже о том, как они должны применяться к извечным проблемам злонамеренной лжи, конспирологических теорий, клеветы и других форм нанесения вреда окружающим.