Определение публичного дискурса так, чтобы делегитимизировать определенные голоса или аудитории, а не только конкретные идеи, всегда было неотъемлемой частью политики выражения мнений – свобода слова ситуации не изменила. Но, как показывает пример аболиционистов, она сделала процесс более рискованным и способным привести к обратному результату. Заявление о том, что голоса определенных людей нежелательны в публичных дебатах, теперь легко могло спровоцировать сопротивление и требование права высказаться.
Именно это послужило толчком для зарождения кампании в защиту прав женщин в XIX в., которая в определенной мере переплелась с движением аболиционистов. Мужчины испокон веку обращались с женщинами как с рабынями. Но на рубеже XVIII–XIX вв. широкое принятие языка всеобщих прав вместе с подъемом аболиционистских настроений позволило некоторым радикальным мыслителям объединить дело борьбы против рабства с защитой прав женщин. Разве не очевидно, спрашивала в 1843 г. одна из первых американских феминисток Маргарет Фуллер, что белые мужчины, отказывая в равных правах обеим группам, питают в отношении женщин точно такие же иррациональные предрассудки, как и в отношении рабов?
Первым теоретиком свободы слова, публично поддержавшей обе темы, хотя и не связывая их напрямую, была, надо полагать, бесстрашная парижская писательница-драматург XVIII в., памфлетистка и мать-одиночка Олимпия де Гуж. В 1780-е гг. она выступала против порабощения чернокожих, а вскоре после этого стала вести борьбу за политические права женщин. Людовик XVI ратифицировал 14 сентября 1791 г. новую революционную конституцию Франции и Декларацию прав человека, составленную двумя годами ранее Национальным собранием. Как мы видели в предыдущей главе, там было два центральных положения, определявших религиозную, интеллектуальную и политическую свободу слова:
X. Никто не должен подвергаться притеснению из-за своих взглядов, в том числе религиозных, если их проявление не нарушает установленный законом общественный порядок.
XI. Свободное выражение идей и мнений есть одно из драгоценнейших прав человека. Поэтому каждый гражданин может свободно высказывать, письменно излагать и публиковать свои взгляды, но при этом он несет ответственность за злоупотребление свободой в случаях, предусмотренных законом.
В тот же самый день, в знак протеста против присущего документу шовинизма, де Гуж опубликовала свой собственный вариант текста, «Декларацию прав женщины и гражданки», в котором были переработаны 17 положений оригинальной декларации. Прежде всего в нем утверждалось, что женщины имеют равное право на публичные, политические высказывания:
X. Никто не должен подвергаться притеснению из-за своих взглядов, каких бы фундаментальных вопросов они ни касались; женщинам предоставлено право взойти на эшафот; они должны равным образом иметь право взойти на трибуну, если их высказывания не нарушают установленный законом общественный порядок.
Как и большинство других феминисток того времени, де Гуж рассматривала соблазнение и оставление женщин мужчинами, а также социальные предрассудки, связанные с появлением незаконнорожденных детей и матерями-одиночками, как фундаментальные несправедливости патриархальной системы. Поэтому в ее варианте статьи XI подавление свободы высказывания женщин явно связано с сексуальным угнетением, а право на свободу слова – с ликвидацией двойных стандартов в подходах к разным полам:
XI. Свободное выражение идей и мнений есть одно из драгоценнейших прав женщины, поскольку эта свобода позволяет ей открыто называть отца своих детей. Поэтому каждая гражданка может свободно заявить: «Я мать ребенка, который принадлежит вам», не скрывая правду из-за варварских предрассудков, но при этом она несет ответственность за злоупотребление свободой в случаях, предусмотренных законом.
Эта одна из первых феминистских трактовок новой концепции свободы слова как права гражданина осталась практически незамеченной в свое время. Однако несколько десятилетий спустя в Северной Америке те же вопросы прозвучали более настойчиво: нужно ли женщинам право на публичные высказывания? Почему они исключаются из религиозных и политических дебатов? В 1830-х и 1840-х гг., когда шла общенациональная борьба за свободу слова и отмену рабства, в американском движении аболиционистов наметился глубокий раскол по этим вопросам. Как часто бывало в истории патриархата, попытка ограничить право женщин на высказывания была чем-то вроде оборонительных действий. Ведь с самого начала организованных кампаний против рабства в конце XVIII в. женщины по обе стороны Атлантики играли главную роль в руководстве ими. Они говорили, писали, подавали петиции и агитировали наряду с мужчинами. Однако в начале XIX в. их возрастающая публичная заметность спровоцировала шовинистическую реакцию.
Противники антирабовладельческого движения регулярно клеймили участие в нем женщин как нелегитимное, поскольку политика была мужским делом. В 1838 г. в конгресс посыпались призывы не принимать в Союз Техас, который недавно отделился от Мексики после отмены там рабства. Среди обращавшихся были десятки тысяч женщин. «Многие из этих петиций подписаны женщинами», – отмахивался от них влиятельный конгрессмен из Мэриленда. Он всегда фыркал, когда в палату представителей попадали такие петиции, касающиеся политических вопросов, и считал, что женщинам следует заниматься домашними делами, а не лезть в политическую жизнь. Ранее, в 1830–1831 гг., первые женские петиции в конгресс, с протестами против геноцидной политики правительства по выселению индейцев, не вызывали такого гендерного неприятия. Петиции против рабства подписывали во многом те же женщины, но на этот раз реакция была заметно иной.
Причиной было предчувствие гораздо более масштабных и грозных перемен. Выступая против политики колонизации, направленной на сокращение рабовладения путем постепенного добровольного освобождения и депортации чернокожих в Африку, все больше активистов предлагали немедленно отменить рабство по всей стране. Первоначально аболиционистское движение было организовано по гендерному принципу, с отдельными мужскими и женскими собраниями, обществами и съездами. Но к концу 1830-х гг., когда такие видные активистки, как сестры Гримке из Южной Каролины и учительница из Массачусетса Эбби Келли, стали привлекать большие смешанные аудитории и присоединяться к мужчинам на местных собраниях, их действия вызвали бурные дебаты. Одни ассоциации запрещали женщинам голосовать и входить в состав комитетов, другие же предоставляли им равные права.
В 1829 г. учительница из Коннектикута и активистка движения за колонизацию Кэтрин Бичер стала главным инициатором общенациональных женских протестов против выселения индейцев. По ее мнению, «подательницы петиций имели полное право на то, чтобы их выслушивали даже высшие правители страны». Но в 1837 г. она публично осудила призывы аболиционистов к аналогичным действиям как неженские по своей сути. «В этой стране, – укоряла она Анджелину Гримке, – петиции в конгресс относительно официальных обязанностей законодателей ВО ВСЕХ СЛУЧАЯХ полностью выходят за пределы женских обязанностей. Это дело мужчин – обращаться к правителям, которых они назначают».
Феминисткам-аболиционисткам, напротив, параллели между обращением с рабами и женщинами казались все более очевидными. «Исследование прав рабов привело меня к лучшему пониманию моих собственных, – ответила Бичер Анджелина Гримке, – и, как следствие, я не признаю никаких прав, кроме общечеловеческих». На все, что делают мужчины, включая голосование, подачу петиций и управление, женщины имеют равное, неотъемлемое право. Несколько месяцев спустя в конгрессе Джон Куинси Адамс, конгрессмен из Массачусетса и бывший президент, прямо связал право рабов на политические высказывания с правами женщин. В соответствии с правилом затыкания рта спикер не разрешил ему заявить на заседании палаты, «что рабы не лишены Конституцией Соединенных Штатов права на подачу петиций», и внести его слова в протокол. Не испугавшийся Адамс добавил, что к народу Соединенных Штатов относятся не только рабы, но и женщины, которые, несомненно, имеют право на политический голос: «Неужели женщины не должны иметь мнения по вопросам, касающимся общего благосостояния?»
Ситуация достигла кульминации, когда в 1839 г. национальный съезд Общества по борьбе с рабством с небольшим перевесом проголосовал за предоставление женщинам равных прав, а в следующем году сделал Келли членом одного из своих комитетов. Это раскололо движение: делегаты-традиционалисты ушли, чтобы основать отдельное Американское и зарубежное общество борьбы с рабством. В следующем месяце присутствие горстки американских делегаток вызвало аналогичный кризис на Всемирном съезде против рабства в Лондоне, британский организационный комитет которого предполагал, что присутствовать будут только джентльмены. Возмущенные, они усадили женщин за барьером с занавесом, запретили им участвовать в официальном обсуждении их собственного статуса и, наконец, подавляющим большинством голосов исключили из числа делегатов. В тот вечер Лукреция Мотт и Элизабет Кэди Стэнтон, две из отвергнутых делегаток, решили провести съезд по правам женщин по возвращении в Америку, что они и сделали в 1848 г. в Сенека-Фолс, штат Нью-Йорк. Это событие дало начало организованному движению за права женщин, которое поставило цель добиться для женщин права голосовать и занимать государственные должности. С первых же дней лидеры движения решили вести борьбу не столько за избирательное право, сколько за основное политическое право – возможность публично высказываться по вопросам, касающимся общих интересов. «Отстаивая свободу для черной расы, – вспоминали позже Стэнтон и ее соратники, – нам пришлось защищать право на свободу слова для самих себя».