Всякий раз, когда вопрос о законной свободе слова пересекался с предрассудками о расе или половой принадлежности, он становился особенно острым. В марте 1791 г., в начале гаитянской революции и периода восстаний рабов по всему Карибскому региону, включая Доминику, белый журналист Томас Анкетелл опубликовал в своей газете тревожную статью о местных беспорядках. Когда в ответ губернатор подал на него в суд за клевету, сторонники Анкетелла, осуждая это посягательство на «права свободных британцев», напомнили, что «просвещенное человечество считает свободу печати необходимым атрибутом свободного правления». Сам Анкетелл тут же переложил вину на редактора соперничающего франкоязычного еженедельника L’Ami de la Liberte et Ennemi de Licence («Друг свободы и враг распущенности»), который, по его словам, был «мулатом, не имеющим ни характера, ни принципов». Именно эта газета, предупреждал он читателей собственного издания Caribbean Register, будоражила местное темнокожее население: «Ее активно читают не только свободные цветные люди, на нее подписываются чернокожие рабы». Законодательное собрание Доминики согласилось с тем, что свобода высказываний и печати для темнокожих представляет реальную опасность. Речь здесь шла не о свободе печати, а о простом «зле», которое следовало искоренить.
Точно так же американские дебаты о рабстве в 1790-х и 1830-х гг. были борьбой, связанной не только с содержанием публичных политических дискуссий, но и с тем, кого следует допускать к участию в них. В какой мере правительство белых должно прислушиваться к цветным, свободным или порабощенным? В 1797 г. первые четыре чернокожих мужчины, подавшие петицию в законодательный орган Соединенных Штатов, осторожно отказывались от «привилегии представительства» и обращались к его членам только как к «собратьям». В этот момент Джордж Тэтчер был единственным, кто называл чернокожих свободных людей «гражданами с темным цветом кожи» и утверждал, что «люди рождаются одинаково свободными и каждый имеет равное право подать петицию, если его обижают». Но вторая петиция свободных чернокожих в 1799 г. уже называла своих подписчиков «классом граждан» и утверждала, что чернокожие рабы имеют «равное право на представительство и внимание, как и другие граждане согласно конституции».
Эти заявления считались неоднозначными, поскольку на самом деле вопрос о том, может ли небелый человек стать гражданином, был далек от разрешения даже в Филадельфии, где проживала самая большая в стране община свободных негров. В конституции Пенсильвании 1790 г. лишь в общих чертах говорилось о гражданах и свободных людях, но в начале XIX в. свободным чернокожим там открыто и жестко отказывали в гражданских свободах. «У негров есть неоспоримое право голоса», – сказал местный житель приехавшему в 1831 г. Алексису де Токвилю, но на деле они никогда не принимали участия в выборах, поскольку «большинство настроено против черных, а судьи не в состоянии обеспечить осуществление их законных прав». Когда в 1838 г. конституцию штата пересмотрели, в ней намеренно ограничили гражданство «белыми свободными людьми».
Чернокожие мужчины и женщины, а также их союзники публично оспаривали расовую дискриминацию еще со времен революционной войны 1770-х гг., особенно в таких местах, как Массачусетс, где проживало значительное количество свободных, грамотных чернокожих и существовала богатая газетная культура. Тем не менее повсюду в новой республике в годы после ее основания и без того хрупкие права свободных чернокожих еще больше урезались. Закон о натурализации 1790 г. гласил, что американским гражданином может стать только «свободный белый человек»; два года спустя конгресс разрешил только «белым гражданам мужского пола» вступать в ополчение штатов. «Свободные негры в нашей стране, – объяснял конгрессмен из Виргинии в 1820 г., – могут быть жителями, но никто из них не является гражданином». «Жители» были людьми, «наделенными частью прав и привилегий граждан, но не всеми правами». На этом основании южные и западные штаты серьезно ограничивали права свободных чернокожих, в северных штатах их статус также оставался неопределенным и почти никогда не равнялся статусу белых жителей. По всем Соединенным Штатам подавляющее большинство свободных чернокожих мужчин не считались гражданами и не имели конституционных прав, не говоря уже о праве голоса. В 1857 г. Верховный суд подтвердил, что ни один человек африканской расы не может быть гражданином.
Дебаты в конгрессе этой эпохи демонстрируют ту же тенденцию отмахиваться от претензий чернокожих на внимание правительства и считать их иррациональными и опасными. В 1797 г. несколько конгрессменов высмеяли утверждение Тэтчера о равном праве на подачу петиций. «Если они рабы, то конституция не дает им надежды быть услышанными здесь», – прямо заявил Джеймс Мэдисон, и не дело конгресса выяснять, свободны они или находятся в рабстве. Три года спустя, увидев петицию более 70 чернокожих свободных жителей Филадельфии, Джон Ратледж из Южной Каролины назвал их «черными джентльменами», произнеся это слово с таким презрением, что стенографисты, записывавшие речь, выделили его курсивом. Вот что он сказал:
Теперь они говорят палате представителей, что эти люди в рабстве… Я благодарю Бога, что это так! Слишком много новомодной французской философии свободы и равенства достигло ушей и завладело умами этих джентльменов в южных штатах.
Конгрессу опасно даже обсуждать рабство, напомнил он своим коллегам, поскольку это только усилит агитацию со стороны чернокожих:
Поскольку многие из этих людей умеют читать и писать и будут в курсе того, что я сейчас говорю… Они увидят, что этот вопрос обсуждался в законодательном органе; что тема освобождения обсуждалась.
Другой южный конгрессмен возмутился тем, что чернокожие податели петиции приравняли себя к «нам и другим гражданам Соединенных Штатов». «При всей своей филантропии, – спросил он своих коллег, выступающих против рабства, – хотели бы вы видеть этих людей сидящими рядом с вами и участвующими в обсуждениях?» Он полагал, что нет. Харрисон Грей Отис подытожил преобладающие взгляды белых: с одной стороны, презрение к чернокожим как интеллектуально неполноценным и по своей сути недостойным гражданства; с другой стороны, тревога по поводу того, что эти люди могут стать грамотными и выражать политические требования. Податели петиции 1799 г., по мнению Отиса, были лишь подпевалами опытных белых активистов: черные никогда не смогли бы организовать такое сами. Тем не менее было жизненно важно не давать им право слова. Поскольку это «очень скоро обернется во вред Америке… Это научит их собираться вместе, вести дебаты, и вскоре, если будет поощряться, это распространится по всему Союзу».
Северные противники аболиционизма в 1830-х гг. оправдывали свои действия в аналогичном ключе, хотя и регулярно осуждали рабство как таковое. Вскоре после принятия правила затыкания рта палата представителей постановила, что, какими бы ни были претензии, «рабы не имеют права подачи петиций, предоставляемого конституцией народу Соединенных Штатов». «Пусть мы хотим сохранить в неприкосновенности свободу слова и печати, – постановили граждане штата Нью-Йорк на публичном собрании в сентябре 1835 г., – дискуссии, которые по своей природе будоражат общественное мнение» являются совсем другим делом. Аболиционисты, на их взгляд, совершали неконституционные действия и занимались подстрекательством, были нарушителями общественного спокойствия, движимые либо заблуждением, либо злым умыслом. «Говорят, что нечего бояться обсуждения, когда разум может разобраться с заблуждениями, – заметил Джон Адамс Дикс, государственный секретарь Нью-Йорка и будущий губернатор. – Но… разве это не опасно на практике, при особых обстоятельствах данного дела, когда публикации об отмене рабства распространяются на юге?»
Проблема, объяснял он, заключается не в «аргументах, адресованных хозяину, чтобы убедить его в правильности освобождения рабов, [которые] безвредны и даже полезны», а в том, что «аргументы и сопутствующие им представления попадают к рабу». Из-за этого свобода слова не может распространяться на такие тексты. Во-первых, из-за тона: «Многое в них имеет подстрекательский характер… Обращенное к рабу, это является побуждением, а в некоторых случаях – оправданием восстания и кровопролития». Во-вторых, рабами в любом случае управляет не разум, а бурные страсти. Иными словами, они неспособны к рациональному обсуждению:
В сообществах свободных людей неограниченное обсуждение необходимо как защита от ошибок и злоупотреблений. Но разве не ясно, что в случае непросвещенной группы населения, поставленной силой обстоятельств в особые отношения с другими, обсуждение может привести к осознанию положения без понимания той необходимости, которая его породила и которая не допускает освобождения, совместимого с безопасностью общества в целом?
Попытка вывести голоса противников рабства за границы действия свободы слова была весьма успешной на Юге, но на Севере в итоге вызвала обратную реакцию. На протяжении многих лет аболиционисты Севера подвергались оскорблениям, нападкам и преследованиям, их сажали в тюрьмы, а бывало, и убивали. Однако с конца 1830-х гг. их аргументы о том, что антирабовладельческие взгляды являются законным выражением политического мнения и что их южные критики – настоящие враги свободы слова, начали получать признание на Севере, даже среди тех, кто не особенно симпатизировал целям аболиционистов. Это послужило толчком к появлению новой идеи – что свобода слова и печати, упомянутая в Первой поправке, на самом деле является правом всех граждан. В 1844 г. конгресс проголосовал за отмену правила затыкания рта. В 1856 г. кандидат в президенты от Республиканской партии Джон Фримонт баллотировался под лозунгом «Свобода слова, свобода печати, свободные люди, свободный труд, свободная территория и Фримонт».
«Рабство не терпит свободы слова», – утверждал выдающийся чернокожий аболиционист Фредерик Дуглас в 1860 г., в разгар расправ над аболиционистами в Бостоне. Гражданская война никогда бы не началась, заметил он в 1863 г., если бы федеральное правительство поддержало Первую поправку с той же готовностью, с какой оно поддерживало конституционные права рабовладельцев. После войны многие политики и граждане интерпретировали Четырнадцатую поправку 1868 г., краеугольный камень новой конституционной гарантии расового равенства в Америке, как закрепление этого широкого, общенационального толкования Первой поправки. Верховный суд начал высказываться по этому вопросу намного позже.