Непосредственным результатом новаторских скандинавских законов о свободе слова стал драматический взрыв печатных дискуссий. Сотни памфлетов и десятки новых периодических изданий появились в Швеции после 1767 г., а в Дании – после 1770 г. Словно подтверждая одобрение со стороны просвещенного мира, сам Вольтер публично приветствовал торжество «свободы письменного изложения взглядов» в Швеции, а затем и в Дании – «людей нельзя считать свободными без возможности выражать свои мысли».

Однако уже через несколько месяцев в обоих королевствах были приняты законы для обуздания злоупотреблений новой свободой. В марте 1767 г. шведский статут сделал противозаконными подстрекательские высказывания, которые «через распространение подозрений и лживых измышлений приводят к появлению разногласий и вредных раздоров между гражданами государства». В Дании в 1771 г. полемика в печати все больше обращалась против Струэнзе, изображая его как узурпировавшего власть иностранца и даже как любовника королевы, якобы от него родившей в июле дочь. В ответ Струэнзе издал указ против «распущенности», направленный на «предотвращение злоупотребления свободой печати». В нем говорилось, что все публикации должны содержать имя печатника или автора, что написание чего-либо противоречащего существующим законам остается незаконным, а оскорбления, клевета и «подстрекательские сочинения» по-прежнему наказываются в соответствии с действующим законодательством. Это, однако, не помогло ему. Несколько недель спустя, в январе 1772 г., Струэнзе был свергнут в результате дворцового переворота и казнен. Свободу печати начали постепенно сворачивать, а в следующем году официально отменили.

Эра свободы печати в Швеции также закончилась в 1772 г., когда король Густав III отобрал власть у риксдага и восстановил неограниченную монархию. Монарх, считавший себя просвещенным реформатором, хвастался Вольтеру, что по его новым законам «свобода печати в Швеции стала более широкой, чем в любой другой стране, даже шире, чем в Англии», хотя на самом деле он неуклонно ограничивал ее.

Впрочем, идеал широкой свободы печати по-прежнему жил в обеих странах. Даже некоторые из самых яростных критиков Струэнзе среди датской интеллигенции продолжали выступать за него. В 1774 г., за два года до появления первых американских деклараций прав, влиятельный писатель Петер Фредерик Сум неофициально распространял вместе с экземплярами своего политического романа «Евфрон» конституционный манифест, провозглашавший, что у каждого должна быть возможность «свободно думать, говорить и писать, как он хочет» при соблюдении законов против «злоупотребления этой свободой», а также неограниченная свобода религиозных убеждений и право на подачу петиций. Вопрос был уже не в том, осуществима и желательна ли свобода печати, а лишь в том, какую форму она должна принять.

Во многих других частях света, напротив, идеал свободы печати оставался неактуальным или неизвестным. В Восточной Азии, где печать получила широкое распространение за несколько столетий до появления в Европе, ее использование оставалось под государственным надзором. В более бедных регионах Европы, как и в Индии, Африке, Австралазии, Османской империи и на большей части Американского континента, печатный станок в то время был еще редкостью. В Бразилии, за исключением одного или двух непродолжительных экспериментов, типографская печатная машина не использовалась до 1808 г., когда португальская королевская семья, спасаясь от вторжения Наполеона в своей гигантской трансатлантической колонии, привезла с собой печатную технику. Бразильская оппозиция, в свою очередь, перебралась в Лондон и начала пользоваться местными услугами печати.

Как бы то ни было, новаторские скандинавские законы о свободе слова имели международное значение. Их история показывает, что к середине XVIII в., по крайней мере среди грамотных европейцев и североамериканцев, свобода печати стала глубоко транснациональной концепцией. Ее идеология занимала центральное место в трансграничных научных и общественных дебатах о просвещении и социальном прогрессе. На практике она тоже имела международный дух – люди неизменно определяли свободу печати, сравнивая ее состояние в своем городе или стране с ситуацией в других местах. В Нидерландах, где не было традиции дебатов о политической свободе слова, толчком для первых выступлений в защиту свободы печати стал пример английских дискуссий, связанных с Джоном Уилксом в 1762–1763 гг., а также недолго просуществовавшее предложение ввести предварительную цензуру в 1760-х гг. Эли Люзак снова сыграл здесь заметную роль. В 1770 г. новости о скандинавских нововведениях быстро подхватили французские, немецкие, английские, шотландские и карибские газеты. Несколько лет спустя как американские, так и французские революционеры, несмотря на некоторые различия в формулировках, приняли схожий подход к закреплению свободы печати в законодательстве. Они опирались на один и тот же транснациональный набор идей, а также постоянно ссылались на примеры законов и свобод в других странах.

Скандинавские указы не только продемонстрировали международный характер дебатов о свободе слова, но и стали первыми правовыми декларациями, определившими свободу коммуникации как базовое, индивидуальное право всех граждан. Это также оказалось заметным достижением. Хотя датское правительство в 1772–1773 гг. серьезно рассматривало возможность возврата предварительной цензуры, оно так и не сделало этого. Напротив, с этого момента скандинавские законы, какими бы ограничительными они ни были, всегда формулировались как меры по поддержанию благородных идеалов свободы печати и выражения мнений. Вместо отстаивания необходимости регламентирования высказываний и публикаций они исходили из противоположной предпосылки: все высказывания допустимы, если нет особых исключений. В течение XIX в. этот принцип постепенно стал повсеместной нормой. В наши дни даже откровенно репрессивные политические режимы по всему миру отдают ему формальную дань. Однако в 1766 г. это было новшеством.