Создатели скандинавских законов о свободе слова исходили из нескольких общих предположений. Самым базовым было убеждение, что свобода дискуссий способствует продвижению истины и знаний. Это уже было давно установленным научным принципом. Со времен Средневековья европейские университеты, как и их аналоги в Азии и Африке, использовали организованные словесные диспуты для исследования спорных тем. Обращение с опасными идеями и их разоблачение в этой тщательно контролируемой среде – на латыни, в стенах университета, под руководством правоверных профессоров с опорой исключительно на рациональные аргументы – должно было прививать студентам и преподавателям иммунитет против заблуждений и способствовать правильному пониманию[5]. Правители также часто наделяли университеты и академии особыми полномочиями в области цензуры и публикации богословских, философских и научных текстов.

Научный идеал libertas philosophandi («свобода философствования») распространялся также на международный интеллектуальный обмен через печать и переписку. В XV в. европейские гуманисты придумали термин «республика писем» для обозначения своего трансграничного сообщества ученых. К 1700 г. эта концепция стала общеизвестной и часто преподносилась как символ приверженности эгалитарной свободе выражения мнений. Вот, например, как о ней отзывался в 1697 г. человек, хорошо знакомый с цензурой, великий французский философ Пьер Бейль – человек, который провел большую часть своей научной жизни в изгнании из-за преследования со стороны протестантов. Республика писем, писал он прочувствованно, была иной. В реальном мире правители повсюду контролировали, что можно и чего нельзя говорить. Республика писем, напротив,

является предельно свободным государством. Единственная признаваемая власть в нем – это власть истины и разума: под их покровительством можно вести войну против кого угодно… Что касается заблуждения и невежества, то каждый человек имеет право взять в руки оружие и может воспользоваться им, не спрашивая разрешения у правителей.

Иными словами, первые теоретики свободы слова в науке определяли ее как отдельную сферу, находящуюся вне государственного контроля. Серьезные научные дебаты следует оставить нерегулируемыми, настаивал Бейль, поскольку они безвредны. «Демонстрация недостатков, которые есть в книге» никогда никому не вредила. Это существенно отличается от публикации вредоносных «пасквилей» или «сатирических выпадов»: даже ученых необходимо наказывать за подобное, «поскольку сатира лишает человека репутации, что является своего рода гражданским убийством». Надлежащая научная деятельность или искренние религиозные размышления – это одно, а клевета или подстрекательство к мятежу – совсем другое.

Даже Барух Спиноза, самый радикальный теоретик libertas philosophandi XVII в., подчеркивал этот момент. Свобода философских размышлений «абсолютно необходима для прогресса в науке и искусствах», объяснял он, но никто не должен говорить или действовать против «законов властей» или распространять мятежные доктрины: «преданность государству превыше всего». Такого же мнения придерживался столетием позже влиятельный прусский философ Иммануил Кант. Аргументированные публичные дебаты, утверждал он, «должны всегда быть свободными, и только они могут привести к просвещению» – однако такая интеллектуальная свобода вполне совместима с «меньшей степенью гражданской свободы». Заискивая перед своим просвещенным, но деспотичным монархом Фридрихом Великим, Кант различал свободу рассуждений и политическую агитацию. «В интересах государства» даже ученые «должны вести себя послушно, чтобы правительство могло направлять их… Здесь, безусловно, не позволено спорить; напротив, следует повиноваться».

Извечная сложность обоснования академической свободы слова подобным образом заключалась в том, что различие между безобидной научной деятельностью и опасным подрывным учением существовала, по сути, лишь в глазах смотрящего. Бейль, Спиноза и Кант защищали научное свободомыслие как часть собственной критики религиозных предрассудков, поповщины и нетерпимости, однако для католиков и более ортодоксальных протестантов по всей Европе такая критика, независимо от того, насколько она была ученой или благопристойно выраженной, представляла серьезную угрозу. Труды Бейля были повсеместно запрещены. Спинозу изгнали из амстердамской еврейской общины за преподавание «отвратительной ереси»; его сочинения запрещали по всей Европе, и их можно было печатать только подпольно.

То, что первые теоретики академической свободы отличались противоречивостью, не было случайностью, как и схожесть аргументов в пользу религиозной и научной свободы слова. Поскольку религиозные вопросы были как центральными для науки, так и крайне чувствительными с политической точки зрения, свобода слова в науке никогда не могла похвастаться аполитичностью. Более того, попытки представить ее таковой сами по себе были политическими заявлениями. Как и все определения свободы слова, они подчеркивали, что с собственных взглядов авторов необходимо снять ограничения.

Даже в самых духовно терпимых европейских странах, таких как Англия и Голландская республика, радикальные научные и религиозные размышления никогда не были безопасны. Сочинения, которые могли поощрять безбожие, политическое недовольство, неподчинение или сексуальную распущенность, все равно попадали под запрет, а их авторы и издатели преследовались. В других местах действовала более строгая цензура, которую помогала обходить давняя практика печати работ в одном месте для продажи в другом. Наиболее спорные материалы распространялись только в рукописном виде. То, что появлялось в печати, было результатом нескончаемых переговоров между авторами, печатниками, цензорами, духовенством и светскими властями.

По мере того как принципы религиозной и/или научной свободы слова принимались в той или иной степени образованными европейцами, они все больше распространялись и на публичные обсуждения в целом. Даже в самом сердце инквизиции образованные читатели, желавшие познакомиться с определенными запрещенными книгами, могли получить официальное разрешение на это, а к середине XVIII в. светские власти разных государственных образований на территории Италии все чаще определяли свободу печати более либерально, чем традиционно допускало духовенство. Сама наука также становилась все более доступной. Самые популярные работы Бейля публиковались не на латыни, а на французском, а затем переводились на английский. Новые научные периодические издания, такие как основанный им в 1684 г. популярный журнал Nouvelles de la république des lettres, позволяли даже любителям быть в курсе последних научных новостей, книжных обзоров и дебатов на английском, немецком, голландском, итальянском или французском языках.

Как отмечали в 1753 г. редакторы «Энциклопедии», великого памятника французской просветительской мысли, «мы полагаем, что демократия республики писем должна распространяться на любой предмет, допускать и терпеть даже самую жесткую критику, если только она не носит личного характера». Простое утверждение о том, что открытые публичные дебаты рассеют заблуждения и принесут просвещение во все сферы жизни – мораль, сельское хозяйство, религию, торговлю, образование, управление, – было внутренне привлекательным для прогрессивных христиан, которые верили, что именно такой дух рационального, свободного исследования ранее разрушил религиозные предрассудки и преобразовал научное понимание мира. Великим двигателем прогресса был печатный станок, освобождение которого от цензуры стало, таким образом, необходимым условием прогресса человечества.