Как могла бы выглядеть такая свобода печати на практике? Хотя Жан-Жак Руссо, самый влиятельный европейский социальный теоретик второй половины XVIII в., не рассматривал этот конкретный вопрос отдельно, его идеи о человеческой природе, общественном развитии и общей воле народа глубоко повлияли на международную дискуссию. Популярный французский писатель Луи-Себастьян Мерсье, например, опирался на них в своих запрещенных, но ставших бестселлерами работах, рисующих просвещенное будущее.

В настоящем, сообщал Мерсье читателям, истина подавляется тиранией, деспотизмом и суевериями. Цензура защищает коррумпированных правителей от возмущения, которое на них обрушили бы бесстрашные философы, способные безошибочно разоблачать несправедливость. Однако повсюду идеи просвещения «пробуждают Европу от спячки» – вскоре общество, право и политика будут руководствоваться «чистым светом разума». В утопическом мире Мерсье в 2440 г. философы XVIII в. почитаются как пророки, чьи труды вдохновили народ на ниспровержение угнетения и создание истинно рационального общества.

Граждане XXV в. уничтожили большинство других текстов из прошлого, ибо те были полны заблуждений – «ничто не уводит разум дальше от истины, чем дурные книги». При этом они прославляют свободу печати как «подлинное мерило свободы народа». Поскольку их правительство справедливо, оно не боится критики; а поскольку народ рационален, «публикуется очень мало нелепостей». В самом деле, в силу того что объективное «мнение общества» является лучшим судьей порока и добродетели, оно автоматически выявляет произведения, которые могут содержать «опасные принципы, несовместимые со здравой моралью», – «глас народа является единственным судьей в этих случаях; и только к нему [и] прислушиваются». Автор любой «дурной книги» вынужден «прятаться от глаз, чтобы скрыть свой позор, пока не искупит его, написав что-нибудь более рациональное и полезное для общества». Тем временем его дважды в день навещают два добродетельных гражданина, которые с помощью разумных аргументов раскрывают допущенные им ошибки. Все они мужчины: в совершенном грядущем женщины могут быть только женами и домохозяйками, но никак не писательницами и полноправными гражданками.

Это восторженное видение предполагало, что освобождение печатного станка приведет к рождению просвещенной общественности, единой в своем понимании истины и неприятии заблуждений. Как утверждал Руссо, в правильно устроенном обществе «общее благо проявляется столь очевидно, что для его распознавания требуется лишь здравый смысл» – общая воля всегда «неизменна, неподкупна и чиста».

Распространение просвещения казалось, однако, крайне спорным проектом. Идея ставить под сомнение всякий признанный авторитет и перестраивать общество на основе свободных публичных дебатов была ненавистной для большинства консервативных мыслителей, правителей и церковников. И даже осознанно просвещенные мыслители сильно расходились в своих взглядах (настолько, что Просвещение в действительности никогда не было единым проектом, а складывалось из множества направлений и взглядов). Несмотря на постоянную борьбу с цензорами и сожжением книг, Руссо отстаивал право правительств контролировать распространение идей, обязанность авторов подчиняться существующему законодательству и необходимость правильного подхода к образованию. Общая воля не была тождественна мнению большинства; чрезмерные разногласия и публичные дебаты тоже не являлись благом, если вели к разобщенности или заблуждениям. Свобода выражения мнений, утверждал он, могла быть как хорошей, так и плохой: все зависело от последствий. Ответственные книги, подобные его собственным, способствующие общему благу, заслуживают защиты. А клевета и оскорбления – нет, равно как и непристойные, подрывные или иным образом опасные сочинения.