Осенью 1739 г. группа африканских невольников в Южной Каролине предприняла самую дерзкую попытку обрести свободу, с какой когда-либо сталкивались британские колонисты в Северной Америке. Когда разразилась война с Испанией, около сотни рабов бежали с плантаций, захватили оружие и боеприпасы и попытались пробиться на юг через Джорджию, чтобы найти свободу во Флориде. Прежде чем их выследили и казнили, они лишили жизни около 25 белых поселенцев и посеяли страх среди тысяч других. Жители Нью-Йорка так нервно реагировали на возможные выступления рабов в 1741 г. потому, что знали о произошедшем в Стоно близ Чарльстона всего несколькими месяцами ранее.

Источником большей части наших сведений об этом происшествии является единственный подробный семистраничный документ, составленный в Саванне, штат Джорджия, вскоре после случившегося. Без этого текста имя предводителя восставших, Джемми, осталось бы неизвестным, как и незабываемое описание их отряда, марширующего на рассвете «с развернутыми знаменами под бой двух барабанов» и под крики «Свобода, свобода!». Другие свидетельства современников говорят о жестокости ответных действий колонистов. Десятки повстанцев были расстреляны, повешены или привязаны к столбу и брошены умирать от жажды и голода. Некоторые плантаторы «отрубали головы и выставляли их на верстовых столбах». Однако семистраничное повествование было составлено с тем, чтобы повлиять на общественное мнение в Англии: его специально отправили в Лондон для публикации в тамошних газетах. Хотя мятежников «расстреливали на месте», подчеркивалось в нем, это «делает честь каролинским плантаторам… [которые] не мучили негров, а предали их легкой смерти». Вскользь упоминалось, что эти «чернокожие невольники» были «привезены» из Африки и, вероятно, являлись единоверцами-христианами. На переднем плане была «гуманность», проявленная колонистами. Даже истребление других людей за сопротивление порабощению представлялось так, чтобы продемонстрировать превосходство белых. Этот документ был написан Элишей Добре.

У самих восставших невольников не было ни газет, ни перьев, ни бумаги. Их высказывания потеряны для потомков за исключением единственного воодушевляющего слова, которое они скандировали в краткий миг своей независимости: «Свобода!» Они жили в обществе, где свобода устного, письменного слова и свобода печати ценились прежде всего как признаки свободы белых владельцев имущества мужского пола. «Письма Катона», предложившие первую и самую влиятельную модель свободы слова, сознательно отдавали предпочтение определенным типам ораторов и формам высказывания. Несмотря на универсальную риторику, гендерный и расовый характер свободы присутствовал и в тексте Тренчарда и Гордона, и в жизни его создателей. Когда эти идеалы добрались до Америки, их расовую окраску несложно было усилить. Создатели и потребители первых газет превозносили их как проводники беспрепятственного выражения мнений, то же самое делают и современные историки, однако газеты также служили мощным средством пропаганды рабства и превосходства белых. Помимо содействия работорговле и бесконечного укрепления представлений о неполноценности цветных на своих страницах, газеты публиковали объявления и, таким образом, помогали в поимке беглых рабов. Эта функция впервые появилась не у колониальных издателей, а в английских газетах XVII в. Пресса никогда не была нейтральным и доступным всем проводником мнений. И форма, которую принимают такие абстрактные ценности, как свобода слова, в разное время и в разных местах, также политизирована. Свобода слова одних утверждается через затыкание ртов другим.

Однако это также показывает, что значение подобных понятий никогда не бывает окончательно установленным. Их можно присваивать, расширять – или игнорировать. Утверждение идеалов свободы слова требовало неустанной работы по идеологической обработке людей из-за выступлений тех, кто оспаривал их предпосылки и тайно или открыто осмеливался не подчиняться, – слуг, женщин, небелых, рабов. «Хотя он моя собственность, – возмущался чарльстонский рабовладелец Джошуа Иден по поводу чернокожего по имени Лимус, сбежавшего от него, – у него хватает наглости говорить мне, [что] он будет свободным, что не станет служить никому и что никто не сможет его покорить или подчинить».

«Рабство губит всякий талант, – высокомерно утверждали «Письма Катона», – и ни перо, ни кисть не принесут пользы в скованной кандалами руке». Именно так выглядела риторика свободных людей, но она не соответствовала действительности. Порабощенных невозможно было заставить молчать навсегда, и они сами это понимали. Согласно устному преданию о восстании в Стоно, передававшемуся выжившими невольниками, его предводителем был раб по имени Катон, умевший читать и писать. Задолго до мятежа он пользовался этим умением, чтобы выписывать «разрешения на передвижение для рабов и помогать им обрести свободу».

Именно этим занимался и Браун, любимый ученик Фрэнсиса Уильямса. И таких было немало. В начале лета 1729 г., через несколько лет после появления первой газеты в Нью-Йорке, Джеймс Александер разместил в ней объявление. Ему давно перевалило за 30, и он был богатым и влиятельным политиком, отцом семерых детей и пасынков, владельцем роскошных особняков, обширных поместий и рабов. К его огромной досаде, один из них – чернокожий американец, «сообразительный и хитрый малый» по имени Яфф, которого он приобрел совсем недавно, осмелился сбежать. За его поимку Александер назначил крупное вознаграждение. Этот раб скрылся около 9 июня, и объявление публиковалось несколько недель, до конца июля, – возможно, это означало, что ему удалось остаться на свободе.

Яфф был грамотным и, по всей видимости, подделал разрешение, чтобы сбежать. Он носил ливрею и, похоже, служил дворецким у Александера. Кто знает, доводилось ли ему просматривать книги в библиотеке Александера, лучшей в Нью-Йорке, или хотя бы бегло пролистать «Письма Катона». Впрочем, это не имеет значения. Он понимал силу слов и того, что написано. Его продавали уже дважды. Ему было известно, что такое свобода на самом деле и как белые люди определяют ее границы, и он не хотел позволять им делать это.