Сила слова не является чем-то само собой разумеющимся. Она зависит от автора, аудитории и способа доставки. Устные высказывания могут быть такими же убедительными, как и рукописные документы. Однако с момента изобретения печати именно средства массовой информации стали играть ведущую роль. Чтобы понимать природу свободы слова в любую эпоху, нужно учитывать и этот факт. Чьи голоса усиливаются, как и почему? Влияние средств массовой информации никогда не бывает равномерным.

Как мы видели в предыдущей главе, возвышенная теория свободы слова Гордона и Тренчарда намеренно умалчивала о всепроникающем влиянии денег на авторов и издателей, а также о роли средств массовой информации в целом, рассматривая все виды коммуникации – устные, письменные и печатные – как равные в своей основе. Их собственные действия при этом говорили о другом. Как и действия их издателя Добре, сначала поощрявшего, а затем зажимавшего политическую критику. Показательными были и судьбы – как его самого, так и газетной колонки «Катона» в Америке.

Поразительная популярность «Писем Катона» в Америке началась с их канонизации первыми колониальными газетами. Если в 1719 г. в Северной Америке существовала всего одна газета, то к 1733 г. их насчитывалось уже не меньше десятка. В колониальном контексте, где авторы из метрополии пользовались особым авторитетом, а чувствительность к печатной критике была повышенной, эссе «Катона» о свободе слова стали готовым инструментом защиты политической журналистики. Они были первым, самым смелым и самым популярным манифестом для любого колониального печатника или автора начала XVIII в., желавшего привлечь внимание и заявить о своей независимости.

Именно поэтому Бенджамин Франклин и его брат Джеймс неоднократно перепечатывали их в начале 1720-х гг., когда их газета The New-England Courant столкнулась с претензиями со стороны совета провинции Массачусетс. Так же поступал и Эндрю Брэдфорд, чья The American Weekly Mercury, первая газета Филадельфии, придерживалась схожей популистской позиции. Десятилетие спустя, в 1733 г., группа нью-йоркских торговцев и юристов, выступавшая против нового напористого губернатора Уильяма Косби, решила выпустить газету с целью разжигания антигубернаторских настроений и создания противовеса подконтрольной правительству – New-York Gazette, которую печатал отец Брэдфорда, Уильям. Антигубернаторская клика наняла бывшего подмастерья старшего Брэдфорда, печатника Джона Питера Зенгера, для выпуска того, что стало первым откровенно партийным средством массовой информации в Америке, – The New York Weekly Journal.

Последовавшая за этим газетная война между Gazette и Journal, которая привела в итоге к суду над Зенгером, стала основополагающим моментом американской идеологии свободы печати. Аргументы, касающиеся политических высказываний, которые там фигурировали, не были оригинальными: они повторяли английские дебаты, начатые Катоном, в 1720–1721 гг. и уже препарированные ведущей лондонской оппозиционной газетой конца 1720-х – начала 1730-х гг., The Craftsman. Разница заключалась в том, что в Америке утверждения Тренчарда и Гордона обрели гораздо большее влияние, чем в Англии, – даже Gazette была вынуждена признать их авторитетность. В 1735 г. присяжные сняли с Зенгера обвинение в публикации «подстрекательской клеветы», следуя новой логике идеалов «Катона» (гласивших, что правда не может быть клеветой и что присяжные могут судить об этом), а не букве закона. Благодаря постоянным комментариям, цитированию и переизданию идеи Тренчарда и Гордона обрели самостоятельную жизнь, став частью общепринятой американской политической и правовой мысли. Спустя несколько десятилетий они повлияли на положения о свободе слова и печати, которые большинство восставших колоний включили в свои декларации прав в период между 1776 и 1784 гг., а затем и на формулировку самой Первой поправки.

Человеком, внесшим наибольший вклад в популяризацию идей Катона в Северной Америке, был юрист Джеймс Александер, основатель и ведущий автор The New York Weekly Journal. Гордон и Тренчард стали его главными интеллектуальными вдохновителями. Первый номер газеты открывался пространным эссе о свободе печати, написанным якобы самим Катоном, в котором он, отдавая дань уважения Гордону, адаптировал аргументы своих героев для «колоний и плантаций». «Правда всегда восторжествует над ложью, – заявлял он. – И только тираны и предатели стремятся ограничить печать, ибо ни один народ, древний или современный, не терял право открыто говорить, писать или публиковать свои мысли, не утратив вслед за этим свободу в целом и не став порабощенным. СВОБОДА и РАБСТВО! Как прекрасно одно! Как отвратительно и мерзко другое!» Неделю за неделей Александер перепечатывал колонки Гордона и Тренчарда о свободе слова и клевете, сопровождая их собственными комментариями. Когда Косби арестовал Зенгера, Александер немедленно перепечатал статью «Катона» в защиту свободы слова, а Льюис Моррис – младший (сын его главного соратника, влиятельного адвоката Льюиса Морриса – старшего) продекламировал ее в законодательном собрании штата. «Это настоящее рабство, и здесь нет никакой клеветы», – отзывался Александер в частном порядке о своих нападках на губернатора. Хотя оправдание Зенгера, в принципе, не изменило закон, оно, безусловно, укрепило свободу печати в колониях, а памфлет Александера 1736 г. с описанием этого дела стал самым известным американским документом начала XVIII в. в защиту либертарианских идеалов свободы слова.

«Каждый человек, предпочитающий свободу, а не жизнь в рабстве, будет благословлять и чтить вас», – обращался к присяжным адвокат Зенгера. Вполне возможно, когда он говорил это, в зале присутствовали и чернокожие, поскольку рабы составляли пятую часть населения Нью-Йорка. Наряду с постоянными призывами к свободе и осуждением рабства The New York Weekly Journal – и большинство американских газет – регулярно публиковала объявления о продаже рабов. Как и другие колониальные печатники, Зенгер иногда выступал в роли посредника в таких сделках. Не исключено, что он сам владел рабами и торговал ими, а также использовал их в качестве рабочей силы при выпуске и распространении газеты. Когда тираж Journal публично сжигался по приказу губернатора, эту задачу выполнял чернокожий раб. Джеймс Александер, иммигрант из Шотландии, сам владел чернокожими ньюйоркцами и помогал своему сыну стать активным перевозчиком и торговцем африканскими рабами. Льюис Моррис – старший, потомок карибских плантаторов и столь же преданный читатель «Писем Катона», был крупнейшим рабовладельцем в северных колониях. Даже называть такое постоянное пересечение рабства и свободы парадоксом, как это обычно делают американские историки, значит приукрашивать правду. Содержание других людей в неволе совершенно не противоречило взглядам первых белых американцев на свободу слова или действий. Александер, один из богатейших людей Нью-Йорка, с презрением говорил о распущенности и наглости рабов, которые трудились вокруг него. Негры, как однажды предупредил Моррис-старший своего сына, – закоренелые воры, глупые и самонадеянные, они не способны заботиться о себе и говорить от своего имени.

Дети Томаса Гордона ежедневно во времена жизни в Вест-Индии демонстрировали, что свобода слова в их понимании была расистской идеологией. Можно только предполагать, одобрил бы сам Гордон такую интерпретацию своих сочинений. Ни он, ни Тренчард никогда не пересекали Атлантику. А вот Элизе Добре это сделал.

Осенью 1722 г. весь мир лежал у его ног. Всего через несколько дней после тайной передачи прав собственности на The London Journal правительству Добре и его новая жена с гордостью крестили своего первого ребенка, Мэри. Элиша (как он называл себя по-английски) наслаждался своей близостью к коридорам власти и использовал доходы, чтобы основать торговый банк в Сити – семейное дело, к которому его готовили «с младенчества». Однако, несмотря на свободное владение французским, красивый почерк и умение вести счета, в бизнесе он оказался не слишком успешным, довольно быстро обанкротился и был вынужден переехать с женой в более дешевое жилье. К этому времени у них появились еще дети. В поисках выхода Добре попытался поправить свои дела с помощью хитрого плана по перечеканке валюты Гернси. Но прежде чем младшему ребенку исполнилось два года, он не выдержал. Оставив семью, Добре отправился в Америку.

Возможно, у него были там какие-то связи, поскольку его родственники занимались куплей-продажей плененных африканцев. Эквиано упоминает в своей автобиографии, что его впервые привезли в Англию на принадлежавшем им судне. Как бы то ни было, Добре направился в Чарльстон, Южная Каролина, столицу континентального рабства, и попытался заняться торговлей. Дела у него шли неважно. Вскоре он вынужденно бежал на юг, в свежеиспеченную колонию Джорджия, на неосвоенную границу британских поселений. Однако через несколько дней после прибытия в Саванну его настигли кредиторы, и он снова был объявлен банкротом.

«Я… приехал в эти американские края в надежде поправить свое состояние, – писал он позже, – но безуспешно». Несмотря на бесконечно изобретаемые невероятные схемы заработка, среди которых были выращивание экзотических культур, экспорт древесины, строительство корабля, разведение скота, добыча соли, Элиша Добре до конца жизни, по сути, зарабатывал на пропитание своим пером. Он писал письма и прошения, переводил документы и вел счета для других. Торговцы, юристы и местные управляющие нанимали его как писаря и бухгалтера в свои конторы или предлагали сдельную работу. Добре все чаще задумывался о выпуске рукописного бюллетеня, еженедельного «журнала событий», для властей Джорджии и предлагал свою персону в качестве клерка, бухгалтера или другого рода «писца» – поскольку был «недостаточно силен для лесопилки или любой другой тяжелой работы». В итоге, когда его мечты о процветании растаяли вместе с надеждой когда-нибудь снова увидеть семью, у него осталось лишь умение писать.

Как бы он ни относился к идее Тренчарда и Гордона о предотвращении рабства с помощью свободы слова, ему наверняка казалось, что грамотность и свободное владение пером возвышают его не только над менее образованными белыми, но и над темнокожими, содержавшимися в неволе. Половина населения Чарльстона была чернокожей, однако законы Южной Каролины, как и других колоний, запрещали передвижение «любого негра или раба» без письменного разрешения от их владельца и наделяли «белых людей правом избить, покалечить или… убить» любого невольника, не имеющего такого разрешения. Подделка разрешений, а также попытки учить раба писать считались противозаконными. Как и в Вест-Индии, порабощенным отказывали в грамотности, хотя их жизни могли зависеть от наличия настоящего или поддельного разрешения.

Хотя рабство в Джорджии поначалу официально отсутствовало и бедные европейские поселенцы должны были делать все своими руками, белые колонисты почти сразу начали жаловаться, что это нарушает их права, привилегии и естественные свободы как британских подданных и делает даже бóльшими рабами, чем африканцы. В результате активной кампании рабство узаконили в 1750 г. Однако с самого основания колонии порабощенные индейцы и африканцы уже были повсюду в Джорджии. Добре сам использовал их труд. Он вел дела с работорговцами. Один из его ближайших компаньонов на американском фронтире, Фрэнсис Мур, не один год проработал в Королевской африканской компании и покупал рабов на Золотом Берегу. Вместе с самыми известными землевладельцами колонии Добре обсуждал составление петиции о разрешении белым жителям Джорджии иметь чернокожих рабов. Он сам слал в Лондон призывы разрешить это и критиковал губернаторов Саванны за то, что они обращаются с белыми «скорее как с рабами, а не свободными христианами». Добре был слабым, заискивающим, бесконечно жалеющим себя человеком, которого его жена, отказавшись присоединиться к нему, назвала взбалмошным, безответственным и недальновидным. Но, как и для большинства американских колонистов, расово обусловленная несвобода других служила поддержкой его собственного чувства свободы и самоуважения.

Другим ироничным поворотом в дальнейшей жизни Добре стало то, что всего лишь через десятилетие после того, как он так успешно использовал силу прессы против других, сначала атакуя правительство, а затем предав собственных журналистов, ему пришлось испытать ее негативное воздействие на себе. Это оказалось не очень приятно. В июле 1734 г. судебный пристав Саванны объявил о неплатежеспособности Добре в новой South-Carolina Gazette, первой газете региона. В течение нескольких месяцев после этого Добре кипел от злости из-за «большого ущерба, который причинило… объявление в Carolina Gazette, разошедшейся по всей Америке». Он был разорен и возмущен: «Такое объявление – это варварский способ уничтожения репутации, потеря которой является одной из самых больших утрат для личности в этом мире».

Он был прав в отношении широты распространения печатного слова – даже в Лондоне люди читали о его новом бесчестии. Однако когда он открывал еженедельную Gazette в те первые месяцы на американском фронтире, то видел наряду с объявлениями о собственном банкротстве поразительные напоминания о новых идеалах свободы слова, которым сам помог войти в мир, и о явно расово обусловленных формах идей свободы и рабства в Америке. Как раз в момент его прибытия в Чарльстон Gazette начала новую жизнь с публикации краткого изложения первого письма Катона о свободе слова. The New York Weekly Journal распространялась на юге, так что на протяжении 1734 г. Добре, скорее всего, следил и за ее поддержкой взглядов «Катона». Даже если это не так, то всего через несколько дней после жалобы на упоминание собственной персоны в Gazette он прочитал бы там о происходившем с Зенгером и его газетой. На следующей странице того же номера шли репортаж о восстании рабов, объявление о продаже большой рабовладельческой плантации и еще одно, предлагавшее награду за возвращение беглого «негра по имени Катон». В следующем году, когда Gazette перепечатала первое эссе лондонского «Катона» о свободе слова, превознося ее как основу гражданских свобод и «право каждого человека, пока оно не ущемляет права другого», на следующей странице все так же публиковались объявления о продаже «чернокожих рабов» и поиске африканских «беглецов» по имени «Флора», «Санчо» и «Сэмпсон» – мужчин и женщин, лишенных не только свободы, но и собственных имен.

Последним следом Добре, обнаруженным мною, было завещание нью-йоркской трактирщицы по имени Аффи Кроуфорд, которое он в начале 1750 г. написал, засвидетельствовал и подтвердил. Это позволяет предположить, что он также мог знать ее недавно умершего мужа Хью, который десятилетием ранее, будучи нью-йоркским констеблем, принимал активное участие в самом кровавом расовом эпизоде колониальной истории города. После серии пожаров в течение нескольких недель весной 1741 г. колонисты Манхэттена заподозрили рабов в подготовке бунта. Наряду с несколькими подозреваемыми белыми более 200 невольников и свободных чернокожих были схвачены в ходе последовавшего расследования. Многие из них предстали перед судом, 30 чернокожих были повешены или сожжены на костре, еще 84 отправили на верную смерть на плантации в Вест-Индии. Среди отданных под суд были четверо мужчин по имени Катон. Троих из них казнили, а один обманом добился помилования.

Чтобы оградить читателей от «изворотливости чернокожих, их непонятного жаргона» и неизбывной лживости, главный прокурор города опубликовал краткий пересказ показаний почти 20 рабов. Один из них, подросток по имени Сони или Сэнди, поначалу отказывался говорить, даже после того, как белые присяжные «долго его убеждали». Они «обещали, что, если он скажет правду, губернатор помилует его… [и] сохранит ему жизнь». На это подросток ответил: «В прошлый раз [то есть во время предыдущего восстания] после того, как негры рассказали все, что знали, белые люди их повесили». Это было в 1712 г., еще до рождения Сэнди: должно быть, историю ему рассказали старшие. Чернокожие люди знали, что перед лицом белого правосудия ни правда, ни ложь, ни молчание не гарантировали спасения. Добре в это время находился в Нью-Йорке и работал писарем в различных правительственных учреждениях: в таможне, казначействе, морском ведомстве, канцелярии секретаря. Так что он почти наверняка был свидетелем этого эпизода, видел казни и знал тех, кто участвовал в жестоком утверждении свободы белых.

За 20 без малого лет скитаний по Восточному побережью в поисках работы, от Нью-Йорка до форта Фредерика, самого южного форпоста британской территории, Добре довелось общаться с удивительной когортой людей: Джеймсом Оглторпом, основателем Джорджии, который в течение многих лет использовал его в качестве доверенного писаря; Ричардом Питерсом, ведущим интеллектуалом Филадельфии и секретарем Пенсильвании; Джоном Уэсли, создателем методизма. Но самым долгим было его сотрудничество с Джеймсом Александером, главным американским проповедником философии «Катона», вдохновителем призывов в The New York Weekly Journal к свободе слова и всем прочим свободам и, одновременно, богатым, не обремененным сомнениями сторонником рабства.

Когда они познакомились, Александер, будучи одним из ведущих адвокатов Нью-Йорка, помогал руководить судебными процессами над рабами и их казнями в 1741–1742 гг. В течение как минимум следующих восьми или девяти лет он периодически встречался с Добре, посылал деньги его жене в Англию и щедро платил ему за копирование тысяч страниц конфиденциальных юридических документов для себя и своих компаньонов. К этому времени Нью-Джерси стал для него центром юридической и политической жизни: его друг Льюис Моррис – старший, другой лидер агитации против Косби в последнее десятилетие, теперь был губернатором этого штата. Александер, несомненно, ценил мастерство Добре как писаря: среди сохранившихся колониальных записей тех десятилетий наверняка есть немало документов – переписанных писем, деловых отчетов, юридических протоколов, – скопированных его четким и витиеватым почерком. Однако трудно представить, что это была единственная причина столь продолжительного покровительства. Надо полагать, что Александер также уважал Добре как бывшего владельца The London Journal – не до конца оцененного третьего создателя «Писем Катона», идеалы которых так вдохновляли его самого и которые он постарался сделать такими популярными среди своих свободных, белых, читающих газеты, владеющих рабами соотечественников-американцев.