Смысл свободы слова, провозглашал «Катон», заключался в предотвращении тирании и порабощения. Когда угнетатели ограничивали свободу выражения мнений, народ становился «порабощенным», а «умы… скатывались к презренному подхалимству и слепому подчинению». Вопрос о том, как сохранить свободу и избежать рабства, был, по сути, центральной темой политической философии Тренчарда и Гордона. Во всех их работах, как и в других современных им литературных и философских произведениях, рабство встречалось повсеместно, как антитеза английской свободы. В конце концов, утверждал «Катон», большинство народов в мире (включая «всю Азию и… всю Африку») живут в «порабощенных странах», подчиняясь прихотям тиранов: «Мы – люди, а они – рабы».

Как же использование этой риторики Тренчардом и Гордоном соотносилось с реальностью, в которой их собственное общество порабощало людей? Как это влияло на их философию свободы слова, столь популярную в рабовладельческих обществах Америки? Такие вопросы уже давно задаются в отношении теории свободы Джона Локка, которая также активно эксплуатировала риторику рабства и пользовалась широкой популярностью у колониально настроенных и революционных американцев. Однако они никогда прежде не ставились в отношении малоизвестных создателей «Писем Катона». А ведь в те времена, когда их авторы жили и трудились, рабовладение процветало во всем североатлантическом мире. Так что с самого своего зарождения свобода слова была расово обусловленным идеалом.

К 1710-м гг. британские читатели и авторы принимали колониальное рабство как должное. Великий соперник Тренчарда и Гордона в сфере журналистики Даниэль Дефо был в числе тех, кто вкладывал в него деньги и писал пропагандистские статьи в поддержку работорговцев. Как он заявил в 1711 г., жалуясь на недавнее повышение цен на африканских рабов, «обеспечение плантаций достаточным количеством негров по умеренным ценам» с давних времен было «наиболее прибыльной, полезной и абсолютно необходимой отраслью нашей торговли». Рост популярности «Писем Катона» в 1720–1750-х гг. сопровождался расширением британской трансатлантической работорговли. Лондонские газеты открыто восхваляли «торговлю неграми», рекламировали продажу «черных» и публиковали объявления о розыске рабов, которым удалось сбежать. Выпуск газеты The London Journal от 16 сентября 1721 г. открывался волнующим заявлением «Катона» о том, что «люди по природе равны», а на следующей странице читатели видели новость о погрузке сотен «превосходных рабов» на английские корабли, направлявшиеся в Америку.

Народы, жившие в условиях свободы, подобно грекам и римлянам, объяснял Гордон, были по своей природе стоящим выше «другим видом людей». Рабы же, напротив, представляли собой лишь «скот», поскольку «те, с кем обращаются как со скотом, склонны вырождаться в скотов». Он никогда не различал вассалов тиранов и подданных римлян и других «свободных» обществ, подобных его собственному. В глубоко иерархической культуре, где «раб» мог означать и человека, находящегося в чьей-то собственности, и жертву тирании или просто морально недостойную личность, несложно было перейти от представлений об английском превосходстве к презрению к угнетенным, рабским нациям, а затем и к предположению, что некоторые народы или отдельные личности рождены стать рабами. Алджернон Сидни, герой Тренчарда и Гордона, был среди тех, кто считал само собой разумеющимся, что «Аристотель и другие мудрецы называли рабами по природе низменных азиатов и африканцев из-за безразличия к своей свободе или неспособности управлять собой и считали их немногим отличающимися от животных».

«Письма Катона» также неоднократно утверждали, что несвободное правление – это разновидность рабства, которое развращает даже самих тиранов («Правитель рабов сам раб, самый большой и самый худший из них»), и при этом походя оправдывали работорговлю и даже изображали ее как подспорье в обеспечении английских свобод. В одном из хвалебных выступлений Тренчарда, посвященных политической свободе, превозносились трудолюбивые «английские плантаторы в Америке, [которые] помимо содержания себя и в десятки раз большего числа негров» добиваются процветания своей родины: «Все это блага свободы». В другом одобрялись экономические выгоды «колоний в подходящем климате, занимающихся надлежащим делом… особенно многих наших колоний в Вест-Индии», жители которых уравновешивали свой экспорт импортом товаров «для себя и своих рабов». Эти отрывки опирались на аргументы старого знакомого Тренчарда и Локка, бристольского купца и вест-индского торговца Джона Кэри, который в своем известном «Очерке о положении Англии» (1695) восторженно отзывался о работорговле как о «лучшем виде торговли в королевстве» и призывал к ее расширению, учитывая дешевизну африканских рабов и продуктивность рабского труда на плантациях в странах Карибского бассейна и Северной Америки.

У создателей «Писем Катона» были и личные связи с работорговлей. Тренчард служил колониальным администратором в Ирландии и вкладывал деньги в Компанию Южных морей, которая занималась торговлей рабами. Его поместье, где создавались многие из «Писем», в итоге оказалось в руках миллионера, нажившего состояние на ямайских рабовладельческих плантациях. Прежде чем стать писателем, Гордон сам едва не эмигрировал на Карибы: в 1713 г. его тогдашний покровитель, первый министр Роберт Харли, активный пропагандист работорговли, предлагал ему отправиться в Ост– или Вест-Индию в качестве шпиона. В 1719 г. книга Гордона «Скромное извинение за пастора Альберони» – сатирический бестселлер, положивший начало его литературной карьере, – стала одной из первых книг, переизданных на Ямайке. Все трое его детей так или иначе участвовали в делах империи. В 1740 г. его младший сын Билл отправился в Индию на корабле Ост-Индской компании. Десятилетием позже двое других его детей эмигрировали на Ямайку, самую прибыльную колонию Британии, богатый, жестокий эпицентр бесчеловечной торговли. Дочь Патти вышла замуж за сахарного плантатора и стала хозяйкой (по выражению ее мужа) сотен «негров, мулов, лошадей и коров», а также прочего имущества. Ее брат Том, адвокат и мировой судья, тоже в итоге превратился в богатого и влиятельного владельца большого числа рабов, самого ценного из которых он назвал Катоном. В 1760 г. Том поддержал кровавое подавление восстания Тэкки, крупнейшего восстания рабов, с которым когда-либо сталкивалась Британская империя. Он всю жизнь защищал интересы рабовладельцев и принципы рабства и стал главным судьей Порт-Ройала, генеральным прокурором Ямайки, членом ассамблеи и правящего совета.

Ямайка была одним из главных центров книгопечатания в англоязычном мире XVIII в.: Том Гордон собрал библиотеку из 2000 томов. Надо полагать, «Письма Катона» перепечатывались во многих местных газетах и ввозились в виде книги, как это происходило на Американском континенте, хотя сохранившиеся свидетельства слишком скудны, чтобы точно сказать, насколько популярными они стали в Карибском регионе. Однако их расистский подтекст, несомненно, приобрел дополнительную силу после переноса через Атлантику. В Америке тех времен идеология свободы слова подкрепляла господство белой расы.

Для белых мужчин-колонистов XVIII в. свобода слова была как мощным политическим идеалом, так и практическим маркером их превосходства над другими. Соблюдение законов подтверждалось с помощью устных ритуалов (таких как принесение присяги, дача показаний, произнесение речей или официальное обсуждение), из которых автоматически исключались менее значимые человеческие существа. Это касалось женщин, евреев, католиков и квакеров, а также всех с другим цветом кожи. Слова мулатов, индейцев и свободных негров были менее весомыми, чем слова белых, а массовое затыкание ртов чернокожим было центральным элементом самого рабства.

Действительно, расовый подход к высказываниям был принципиальным моментом в определении самого человечества в XVIII в. То, что красноречие африканцев доказывает их равенство, стало одним из аргументов, которые настойчиво выдвигали критики рабства. Однако другие белые настаивали на обратном – что высказывания чернокожих по своей природе неполноценны. Среди тех, кто поддерживал такую позицию, был философ Дэвид Юм. В 1753 г. в попытке доказать, что чернокожие по умолчанию ниже белых, Юм отмахнулся от казавшегося противоречащим этому примера из Вест-Индии: «На Ямайке действительно говорят об одном негре как о человеке умном и образованном; но, скорее всего, им восхищаются за весьма скромные достижения – как попугаем, который отчетливо произносит несколько слов». Голос чернокожего не может быть более значимым, чем крики животного.

Утверждение Юма стало необычайно популярным: оно сделало его уважаемым авторитетом для белых шовинистов XVIII и XIX вв. Хотя Юм не назвал имени, объектом его презрения был свободный чернокожий ямаец Фрэнсис Уильямс, который получил образование в Англии, прославился как искусный поэт, сочинявший на латыни, и сам владел рабами. В начале 1720-х гг. Уильямс жил в Лондоне и, несомненно, был знаком с «Письмами Катона» – осенью 1721 г. Томас Гордон даже упомянул о нем в одном из них как о «талантливом джентльмене… чернокожем», отвергнутом Королевским научным обществом из-за цвета кожи. Поколением позже Уильямс и сын Гордона Том были товарищами по высшему обществу тогдашней столицы Ямайки, Спаниш-Тауна.

Современные описания Гордона-младшего часто подчеркивали его риторическое мастерство: он «славился умением вести словесные баталии», был «самым искусным оратором», «красноречие слетало у него с языка». О том, что он произносил «очень трогательные» речи при вынесении смертных приговоров, сообщалось даже в далеком Бостоне. Как гордый и уверенный в себе наследник Томаса Гордона и как ведущий колониальный юрист и политик, он, подобно своим британским и североамериканским коллегам, считал само собой разумеющимся, что свобода слова является краеугольным камнем гражданских свобод.

Уильямс тоже был юридически грамотен, уверен в себе и красноречив. Однако именно те качества, которые считались достойными восхищения у белого человека, оказывались неуместными у чернокожего. Поскольку белые жители Вест-Индии всеми силами старались сделать различие между рабством и свободой синонимом различия между людьми с темной и светлой кожей, их глубоко раздражало то, что (как жаловался один из ведущих плантаторов) Уильямс «не имел скромности молчать» и вместо этого публично настаивал на том, что цвет кожи не имеет отношения к интеллекту. «Добродетель и понимание, – писал он, – не имеют цвета; нет цвета ни в честном уме, ни в искусстве». Не имея права из-за своего цвета кожи заниматься юридической практикой или занимать государственные должности, Уильямс открыл школу для свободных чернокожих детей и стал учить их чтению, письму, латыни и математике. Белые жители Ямайки неоднократно пытались заставить его замолчать, но никогда не добивались полного успеха. Когда в 1730 г. правительство острова приняло закон, ограничивающий его юридические права (как опасно дерзкого негра), Уильямс обратился к имперским властям в Англии с просьбой отменить его и добился успеха. Он знал, что восприятие слов и их сила зависят от аудитории, а не только от автора.

Именно из-за отождествления свободы слова с превосходством белой расы колонисты прилагали столько усилий для затыкания ртов порабощенному населению. В 1748 г. сама мысль о том, что порабощенные ямайцы могут законно жаловаться на жестокое обращение, была настолько отвратительна белым поселенцам острова, что вдохновила их на создание сатирической «Петиции чернокожих рабов», форма и содержание которой подчеркивали опасность идеи о том, что рабы могут писать и высказываться в свою защиту. Рабам обычно не разрешалось читать или писать. Обучение их грамоте было ужасной ошибкой, отмечал лондонский судья сэр Джон Филдинг после восстания Тэкки, – знакомство с такими «прелестями свободы» напрямую ведет к «восстаниям, которые недавно принесли столько бед жителям и плантаторам на островах Вест-Индии». Вместо этого порабощенных клеймили и принудительно меняли их имена. Их высказывания контролировались, за них часто наказывали и в буквальном смысле затыкали рты. Молодой африканец Олауда Эквиано, привезенный на виргинскую плантацию в середине 1750-х гг., был напуган видом чернокожей прислуги в железном наморднике, «который так плотно закрывал рот, что она едва могла говорить». Некоторые рабовладельцы заказывали подобные приспособления в Лондоне, другие импровизировали, создавая собственные орудия пыток. На Ямайке во времена Тома и Патти Гордон надсмотрщик Томас Тислвуд иногда заставлял одного раба «испражняться» в рот другому, а затем «вставлял кляп, пока рот был полон, и заставлял носить его четыре или пять часов».

Однако даже в таких условиях крайнего насилия и несвободы голоса порабощенных мужчин и женщин по-прежнему звучали, а их речи были вездесущими и потенциально подрывными. Высказывания выступали самым распространенным способом подтверждения или оспаривания границы между свободой и рабством. В этом смысле даже слова порабощенных были свободными: хотя свобода слова теоретически трактовалась в категориях исключения, практику свободного высказывания было гораздо труднее ограничить. И высказывания чернокожих постоянно питали их сопротивление. На одной лишь Ямайке крупные восстания с участием сотен, а иногда и тысяч рабов отмечались в 1673, 1676, 1678, 1685–1687, 1690, 1745, 1760, 1766, 1776, 1791–1792, 1808, 1815, 1819, 1823–1824 и 1831–1832 гг., а в 1728–1739 и 1795–1796 гг. бушевали полномасштабные войны между поселенцами и беглыми рабами, которые контролировали полуавтономные горные районы острова. Как признавали британцы, чернокожие сообщества тоже придавали большое значение клятвам, речам и заклинаниям как в общении между людьми, так и во взаимодействии со всемогущим миром духов. Лишение возможности говорить сродни убийству, предупреждала пословица народа акан: несправедливое лишение голоса другого было тяжким преступлением. По этим причинам рабовладельцы были зациклены на разговорах рабов. Они никогда не могли полностью контролировать их, но боялись их способности объединять и вдохновлять – ведь, как все знают, неповиновение, заговоры и бунты начинаются с клятв и шепота.

Несмотря на глубокое неравенство власти в колониальных обществах, усилия по расовому ограничению свободы высказываний постоянно подрывались неповиновением цветных. Подобно тому, как женщины, участвуя в публичных дебатах, опровергали дискриминационное утверждение о том, что свобода слова – исключительная прерогатива мужчин, так и угнетенные народы рабовладельческих обществ, отстаивая право на свободу устного и письменного слова, бросали вызов попыткам колонизаторов считать их голоса неполноценными. Задолго до того, как в 1780-х гг. Эквиано направил свое перо против работорговли, его изречения неоднократно вызывали недовольство белых угнетателей: «Меня упрекали, что я слишком хорошо изъясняюсь по-английски. Я отвечал, что охотно верю в это». Порабощенные мужчины и женщины постоянно высказывались, чтобы отвергнуть правила рабства, утвердить собственную идентичность, обрести больше свободы действий. Восставшие рабы использовали силу слова и даже перед лицом смерти дерзко выступали против превосходства белых. Фрэнсис Уильямс отказывался молчать. Один из его любимых учеников, молодой свободный чернокожий по имени Браун, использовал свое умение писать, чтобы подделывать пропуска для беглых рабов. Так же в начале 1730-х гг. поступали двое белых мальчиков-слуг («один по имени Джон Дон или Дан… другой Чарльз»), которые помогали ямайским повстанцам.

Ничто из этого не может претендовать на явно сформулированный альтернативный идеал свободы слова. Мы видим здесь скорее то, как цветные люди и их сторонники переосмысливают общее понятие свободы, а не занимаются поиском эквивалентной теории в отношении слова или печати, по крайней мере до последней четверти XVIII в.[4] И все же влияние этих подрывных выступлений было глубоким. Бесчисленными, по большей части незафиксированными действиями они дестабилизировали усилия белых закрепить иерархию высказываний, свободы и расы.