— И-и-и-эх! — Софья, уж в который раз, катилась с ледяной горы, задыхаясь от смеха, от шальной воли и радости. — Герася! Лови!

— Софинька, отойди! — Верочка стояла на вершине горки, готовясь съехать вниз. — Отойди!

— Сейчас! — кричала барышня, поспешно отползая. — Герася, подай руку, голубчик. В юбках запуталась.

— Оп! — мужик подхватил Софью и поставил на ноги. — Вся в снегу. Разве ж так можно? Простынете!

— Ай! — она махнула рукой на ворчливого и снова побежала забраться на горку.

Софья оскальзывалась, падала и снова поднималась. И все с хохотом, с криками, на какие отвечали ей и румяная Верочка, и Ксения, утратившая свою угрюмость.

— Софья, гляди как я! — Ксюша разбежалась и поехала с горы на животе; ее юбки, как и предсказывал Василий Иванович, поднялись высоко, открыв ножки в теплых вязаных чулках, облепленных ледяной крошкой.

— И я! И я так хочу! — Софья с хохотом упала на ледяную горку, оттолкнулась руками и помчалась вниз; снег залепил лицо, попал к рот, но не смог унять ни веселья, ни радости от простой потехи средь солнечного морозного денька.

Барышня катилась, не замечая того, что к горке подошел сам Кутузов да вместе с сыновьями и племянником; он ругался, попрекал Веру и Ксюшу непотребством, но как-то все без злобы, скорее по привычке ворчать, какая была у всех поживших людей.

— Софка, что ж творишь?! — кричал Василий Иваныч. — Сашка, а ты куда?! Сдурел?! Не дитятя, чтоб с горы кататься! Гляньте, вы только гляньте на него! Федька, орясина, стой! Куда полез?! Взбесилась молодежь! Вот я вас ужо!

Софья скатилась, подскочила и утерла рукавицей залепленное снегом личико, а после долго смеялась, глядя на неповоротливого Кутузова, какой оскользнулся и упал в сугроб.

— Ой, батюшка Михал Иваныч, что ж вы? — Родя тянул хозяина, поднимал. — Не ударились?

— Отстань, Родька, — Кутузов отряхнулся и хохотнул. — А ну будя! Извалялись все! Обедать пора! Домой ступайте, бесноватые!

— Василий Иваныч, голубчик, позвольте еще разок скатиться! — протараторила Софья и бросилась к горке. — Я мигом!

— Куда?! Софка, стой! Алёшка, лови ее, лови! — кричал Кутузов со смехом. — Расшибется еще!

— И-и-и-и-эх! — барышня мчалась с горки, раскинув руки в стороны, а когда остановилась, поняла, что ткнулась ногами в чьи-то меховые сапоги.

— Софья Андревна, снова вы? — ехидно сказал Бартенев, стоя над ней. — Вид у вас, прямо скажем, потрепанный.

— Алексей Петрович, и я счастлива нашей встречей, — Софья, обессилев, лежала у ног Щелыковского лешего и была совершенно довольна. — Однако сделайте милость, отойдите. Из-за вас солнца не видно.

— Не капризничайте, — попенял Бартенев. — Вы, вижу, сменили парчу на шерсть? Неужто в вашем гардеробе есть грубые ткани? Вот уж не поверю, что девица, которая пахнет фиалками, решила надеть простое платье.

— Откуда ж в вас столько желчи, голубчик? — смеялась барышня Петти. — Может, и вам с горки прокатиться? Глядишь, и выветрится стариковское.

— Увольте, сударыня, — Алексей нагнулся и поднял легенькую девушку. — Я оставил такие забавы в прошлом.

— Да что вы говорите? — Софья отвела от лица растрепанные волосы. — И чем же теперь себя радуете? Ужель, полынной настойкой? Нет, наверно, подъязычными горошками*. Животом маетесь? А я давно догадалась.

— Правда? — он подозрительно прищурился. — И как давно?

— А еще в калашном ряду, когда увидала вас впервые. Вы так сморщились, что я сразу поняла — болеете, — Софья приподняла юбки и пошла за семейством Кутузовых, какие уж взошли на крыльцо дома. После оглянулась на Герасима, какой следовал за ней неотступно, но держался поодаль.

— Сколько чести, и все мне одному. Смотрели на меня, сударыня? Не скажу, что польщен, — Алексей подхватил барышню под локоток: она поскользнулась.

— Мерси, — Софья улыбнулась. — Так вы и сами жгли меня взором. Это я только потом узнала, что любите подслушивать и подглядывать. Алексей Петрович, вы точно воин? Не соглядатай? А так похож, так похож.

— Сударыня, не вынуждайте меня рассказывать, на кого похожи вы, — Бартенев помог барышне забраться по ступенькам и отворил для нее дверь, дождался, когда войдет в переднюю, и последовал за ней.

— И так знаю, — она помахала рукой беспечно. — Вертихвостка, болтушка.

— Отнюдь, — Алексей скинул шубу на руки выбежавшему Родьке. — Вы, Софья Андревна, неуемная стихия. А это пострашнее вертихвостки и болтушки.

— Оу, месье Бартенев, какой комплимент, — барышня отдала шубку служанке Настасье.

— Нет, мадемуазель, это не комплимент, это вызов, — Бартенев усмехнулся. — Я не люблю хаоса, а вы его живое воплощение.

— Как поэтично, — Софья прижала ручки к груди и томно вздохнула. — Вам бы вирши складывать.

— До обеда не складываю, — Алексей пошел к лестнице. — Приходите вечером, может, напишу пару строк.

— О, мон дьё, — Софья не сдержала смеха, представив себе Бартенева с пером в руке и слезой во взоре. — Какая неожиданность.

— Сам в изумлении, — развел руками Алексей и ушел.

Софья еще немного постояла в передней, улыбаясь, но все ж опомнилась и поднялась к себе. На столике увидала письмо, о каком просил Бартенев, и взялась прочесть.

— Се манифик, — смеялась девушка. — Сколько тюков? Ну и ну...

Она торопливо переоделась, скинув простое шерстяное платье и надев побогаче, присела за стол и взялась за перо. Совсем скоро перед ней лежал исписанный листок с переводом, но без росчерков и завитушек. Софья полюбовалась на дело рук своих, а после, поддавшись искушению, капнула на бумагу фиалковыми духами и лишь для того, чтобы позлить Щелыковского лешего.

— Вот так-то, Алексей Петрович, — она показала язык письмецу и аккуратно сложила его, прижав сверху книжицей.

Софья слышала шаги за дверью, голоса Верочки и Ксении, понимая, что пришло время спуститься к обеду, но отчего-то не нашла в себе сил. Вместо того, чтоб идти в столовую, барышня подошла к окну и принялась глядеть на заснеженные деревья, на сугробы, что сияли нестерпимой белизной. Софья не совсем понимала своих чувств, какие странным образом противоречили друг другу: ей не понравился дом Кутузовых, но очень полюбилось Щелыково. Усадьба напоминала девушке еловую ветку, какая раскинулась на земле, пятная твердь флигелями, амбарами и хозяйской доминой — темной и неприветливой. Некстати припомнила барышня и похороны, и могилы, какие укрывали лапником в память о том, что много есть вечного, но только не людская жизнь.

— Матерь Божья Царица Небесная... — Софья перекрестилась. — Что ж это я? К чему такие мысли? Господи, спаси и сохрани. Мрачно здесь, на улицу бы...

Вздрогнув, барышня снова вернулась мыслью ко сну, что увидала ночью в тот самый муторный час, какой называют смертным. Приснился ей Кутузовский дом, утопающий во мраке, двор и парк, по какому она бежала, чтоб спастись от темени. В конце аллеи, аккурат на повороте к Голубому ключику, увидала Софья женщину — простоволосую и бледную. Едва не вскрикнула, подумав на миг, что видит перед собой усопшую матушку, но вскоре поняла: не она, всего лишь похожа. Женщина поманила ее прозрачной рукой туда, где сияло голубое зарево, а Софья взяла да и пошла за ней. Едва ступила в синеватый свет, так будто вздохнула легче. Одного боялась — страшного дома, что черной громадой стоял за спиной.

Барышня снова перекрестилась, вздохнула и наново вздрогнула, услыхав голос.

— Софинька, обедать пора, — в дверь тихонько постучалась Кутузовская вдова. — Идем, милая, Василь Иваныч не любит долго ждать.

— Спасибо, голубушка! — отозвалась Софья. — Ты ступай, я после!

— Воля твоя, но поторопись. — Звук шагов утих, оставив барышню в тишине мрачного дома.

Софья не снесла тревожного одиночества, встрепенулась, накинула на лицо улыбку и, захватив письмо для Бартенева, вышла в коридор. Сделав несколько шагов к его двери, столкнулась с ним самим, да забавно так: едва не уткнулась носом в грудь высокого лешака.

— Сударыня, караулите меня? — ехидно спросил Бартенев. — Вынужден разочаровать, виршей пока не сложил. Или вы по иному делу?

— По вашему делу, сударь, — Софья протянула ему листок и смотрела на то, как он осторожно берет его, а потом долго разглядывает.

— Почерк у вас ясный и убористый, — оценил Бартенев. — Отрадно, знаете ли. Одного не могу понять, с чего вы решили, что я люблю цветочные ароматы?

— Я решила, что не любите, — Софья сладко улыбнулась и пару раз взмахнула густыми ресницами. — Оттого и надушила листочек. Согласитесь, Алексей Петрович, фиалки лучше, чем конюшня.

— Намекаете, что от меня пахнет лошадьми? — он ухмыльнулся. — Ложь. Вы хотели меня позлить. Не вышло, сударыня.

— Какая жалость, — Софья разочарованно вздохнула.

— Не отчаивайтесь. Успеете еще напакостить, — Бартенев сложил письмецо и спрятал его за обшлаг рукава. — Идемте обедать?

— И руку предложите? — барышня нарочито удивилась. — В чем же подвох?

— Вы прекрасно умеете стоять на ногах. Зачем вам моя рука? — Бартенев указал ей на лестницу. — Прошу.

— Невыносимая любезность, — Софья приподняла юбки и начала спускаться, снова чувствуя давешнюю необъяснимую тревогу.

— Софья Андревна, что-то случилось? — Бартенев удивил вопросом, но более всего тем, что заметил в ней перемену.

— Вовсе нет, — солгала барышня и вздрогнула, взглянув на мрачный портрет отца хозяина дома; тот висел в простенке лестничного пролета, пугая острым взглядом.

— Вы боитесь, — голос Алексея прозвучал сердито. — Чего же?

— Помилуйте, сударь, кого ж мне бояться? Вот разве что вас, — она попыталась улыбнуться.

— Стойте, — Бартенев обогнал ее и помог осилить последние ступени. — Я уж догадался, что вы часто говорите не то, что думаете, но теперь вижу страх в ваших глазах. Я не жду правдивого ответа на свой вопрос, но уверяю, в доме вам бояться нечего.

Удивительно, но после недолгой речи Щелыковского лешака, Софья вздохнула легче, удивившись тому, что поверила.

— Спасибо, Алексей Петрович, — ответила искренне и сердечно. — Я не боюсь. Мне немного тревожно, но это оттого, что дом чуточку мрачный.

— Всего лишь чуточку? — он усмехнулся. — Вы ему польстили. Он очень мрачный, сударыня. И если вам станет легче, то я и сам его недолюбливаю. Щелыково мне нравится, но дом навевает тоску.

— Простите? — Софья подумала, что ослышалась, когда Бартенев высказал ее собственные мысли. — Странно...

— Что-то вы немногословны, — попенял Алексей. — Что странно?

— Мне тоже нравится Щелыково.

— Вы его почти не знаете. Трудно бродить по сугробам, но к утру дворовые расчистят дорожки, и ступайте в парк. Там дышится легко.

— А Голубой ключик? — Софья подалась к Бартеневу, широко распахнув глаза.

— Любопытствуете? Так велите запрячь сани, но лучше ехать с утра.

— Правда? — Софья расцвела улыбкой. — Алексей Петрович, спасибо. Мне самой велеть или...

— Я прикажу, — он сделал шаг к ней. — Никак вас не угадаю, сударыня. То вы интриганка, то воительница, то маленькая любопытная девочка. Кто вы такая, Софья Петти?

Барышня снова улыбалась, глядя в лицо Щелыковского лешего, какой виделся ей теперь вовсе не угрюмым, а вполне приятным молодым мужчиной. Она успокоилась, поверив его словам, и радовалась обещанию отправить ее к Голубому ключику, какой никак не шел из мыслей после страшного сна. Должно быть, потому и сказала то, чего и не думала говорить:

— И я не могу разгадать вас, Алексей Петрович. То суровы, то добры. Но рядом с вами мне покойно, — говорила она тихо, высоко подняв голову, чтоб видеть глаза Бартенева, темные и блестящие.

— Не могу ответить вам тем же, сударыня, — и его голос прозвучал тише и сердечнее. — Рядом с вами мне совсем не покойно. Но должен признаться, что с вашим приездом стало веселее. Давно я так не смеялся.

— О, мон дьё, — Софья вздохнула. — Алексей Петрович, голубчик, вот не умеете вы делать комплименты. К чему же называть барышню смешной? Сказали бы, что мила, что остроумна. Учить вас и учить.

— Избавьте, — он выставил ладонь вперед, будто упреждая. — Вы, пожалуй, научите. Придется кланяться через шаг и улыбаться как дурачок. Давайте, каждый останется при своем. Вы жеманитесь, я делаю вид, что мне это нравится. И все довольны.

— А что вам не нравится? — она надула губки, сделав обиженный взгляд ровно так, как учила ее покойная тётка Ирина.

— Не нравится стоять тут голодным, — он нахмурился, но смотрел неотрывно. — Все уж за столом, одни мы препираемся. Бесполезное занятие, если подумать.

— Ну так ступайте обедать. Никто вас не держит, — Софья указала ему на дверь столовой.

— Только после вас, — Бартенев пропустил ее вперед себя и вошел следом.

— А вот и они, — Василий Иванович взялся за ложку. — Настасья, подай им. Где запропастились? Вон Федька собрался завтра на кулачках драться.

— Где? — спросил Бартенев, усевшись. — На Мере*?

— Там, — кивнул младший Кутузовский сын. — Ты с нами, Лёшка?

— Ступай с нами, — встрял старший брат. — Стенка на стенку* пойдем. Людишек бы набрать покрепче.

— На кулачках? — Софья не выдержала. — Василий Иваныч, миленький, я ни разу не видала, как бьются. Возьмите с собой!

— Софка, ты в своем уме? — Кутузов поперхнулся. — Девице на такое смотреть?

— Я встану поодаль, обещаю! — барышня подпрыгивала на стуле и складывала просительно ручки. — Да я с возка не сойду, а если что страшное будет, глаза закрою! Возьмите, май дарлинг!

— Василь Иваныч, да и я бы посмотрела, — тихонько проговорила Вера. — Мы бы с Софьюшкой вместе...

— Вера Семённа, ты-то... — Кутузов крякнул, оглядел дамскую часть стола. — Дозволю, но, чур, под ногами не путаться! И чтоб ни слова, ни вздоха! Станете верещать, вмиг домой отправлю!

---

Подъязычные горошки — так в старину называли пилюли.

Мера — река, которая протекает в Костромской и Ивановской областях России, левый приток Волги.

Кулачные бои — русская народная забава. Бои проходили в специально отведённом месте: летом — на площадях, зимой — на замёрзших реках и озёрах. Виды: “Стенка на стенку” — командный, “Сам на сам” — один на один с соперником, “Сцеплялка-свалка” — каждый за себя и против всех. Во время боев делались ставки на бойцов.