— Доброго вам утречка, Алексей Петрович, — Софья вошла в столовую и присела в поклоне.

— Сударыня? — Алексей поднялся, изумившись приходу барышни: в семье Кутузовых не было ранних пташек, и зачастую ему приходилось завтракать в полном одиночестве.

— Ой, а что это у вас с лицом? — она засмеялась счастливо, будто получила в подарок сахарную голову. — Признаться, я считала вас суровым человеком, а вы так мило изгибаете бровки.

— Софья Андревна, не стоит оттачивать на мне свое кокетство. Примите мой совет и тогда, быть может, мы станем друзьями, — Бартенев дождался, пока барышня присядет и сел сам.

— Друзьями? — она посмотрела странно, но ничего дурного в ее взгляде не было, лишь удивление и блеск, причину которого Бартенев не смог угадать.

— Хотите быть врагами? — спросил и пригубил ягодного взвара.

— Я? — она снова стала жеманной Петти и хлопала ресницами. — Побойтесь Бога, Алексей Петрович. Ну кто я против вас? Так, пылинка.

— Не прибедняйтесь, — он спрятал улыбку.

— Вы, сударь, все время клевещете на меня, — она взялась за ложку и положила на свою тарелку горсть каши.

— Сударыня, мне не послышалось? Вы назвали меня клеветником? — он нахмурился, но лишь для того, чтобы напугать барышню.

— Ой... — она замерла на миг, но вскоре улыбнулась: — Ну уж простите, что на уме, то и на языке. Не сердитесь, голубчик.

— Софья Андревна, я сражен вашей дерзостью, — Бартенев веселился, чего давно с ним не случалось.

— А я сражена вашей галантностью и деликатностью. Теперь понимаю, отчего вы живете здесь, в глуши.

— И что же вы понимаете?

— Что ваша галантность и деликатность надежно спрятаны в Щелыково. А потому никто не обижен, и все счастливы.

— Теперь я понял замысел вашего опекуна, Софья Андревна. Он отправил вас в глушь, чтобы дерзость ваша цвела буйно, но вдали от его дома.

Барышня не ответила, прожевала кусочек пирога, после поморгала и...засмеялась. И тут же случилось то, что можно назвать чудом: Бартенев хохотнул в ответ, чем еще больше развеселил Петти.

— Ох, — она утерла смешливые слезы платочком, — Алексей Петрович, багодарствуйте. Приободрили меня.

— Сдается мне, что вы явились сюда вполне бодрой. Не переусердствуйте.

— Не портите мне утро, сударь, — Софья оглядывала стол. — Так хочется кофею.

Бартенев едва не сорвался с места, чтобы бежать ей за кофеём, но сдержался и высказал ехидно:

— Сударыня, я слышал, и не раз, как громко вы умеете кричать. Позвольте, помогу советом: нужно просто позвать прислугу, — он обернулся к двери и крикнул: — Настасья!

— Чего изволите? — испуганная девушка вошла в столовую.

— Кофею подай.

— Слушаюсь, — Настасья отошла к буфету — гордости хозяина дома — и налила в тонкостенную чашечку густого и темного кофея, после с почтением поставила ее перед барышней Петти и выскочила за дверь.

— О, мон дьё, — Софья восторженно прижала руки к груди. — Месье Бартенев, а вы умеете быть обходительным. Вот если бы еще молча, так и совсем хорошо.

— Да и вы не лишены приятности, сударыня, особо, когда держите язык за зубами. Вот вам и ответ: будем молчать — станем друзьями.

После своих слов он принялся смотреть на девицу, а она удивила: ее брови дрогнули, на краткий миг печально изогнулись, а в глазах промелькнула обида, да та, какая встречается у малых детей, когда им не отдают гостинцев.

— Софья Андревна... — начал было заинтригованный Бартенев.

— Я не против дружить тихо, — она уже улыбалась, и только печаль на дне ее синих глаз выдавала давешнюю обиду. — Хорошего вам денечка.

Алексей смотрел, как она встает из-за стола и легким шагом идет к двери. Он уж и сам был не рад пикировке, какая случилась меж ними, и заставила барышню Петти покинуть его.

— Чем вы займете себя? — спросил, чтоб удержать.

— Я? — она обернулась и взялась за створку двери, став похожей на статуэтку. — Хочу пройтись по усадьбе, люблю, когда в мороз под ногами снег скрипит. После — урок с Ксенией Васильевной. Нынче у нас гиштория и французский. А уж к полудню на горку, сами знаете. А после обеда хотела почитать книжицу, с собой прихватила из Костромы. Да и Вера Семёновна ждет моей помощи с гардеробом, обещалась ей. Ну, а ввечеру ужин, потом еще письмецо написать дядюшке, отправить с оказией. И еще...

— Достаточно, сударыня, — Бартенев встал и подошел к ней. — Я догадался, что вы особа деятельная.

— Неужто опять не угодила? — она склонила голову к плечу и накручивала локон на тонкий пальчик.

— Отчего же? Напротив. Мне нравится... — он умолк, поняв, что сказал лишнего.

— Оу, мсье Бартенев, что же вы замолчали? — она сделала крохотный шажок к нему и посмотрела хитро. — Что же вам нравится? Или кто?

— Не обольщайтесь, — Алексей не без удовольствия смотрел в синие глаза Петти. — Мне нравится, что вы не лежебока.

— Какой изысканный комплимент, — она лукаво улыбалась.

— Это задаток, сударыня, — Бартенев не сдержал улыбки: Софье удалось сделать его утро приятным.

— Так-так-так, — глаза Петти засияли любопытством. — Что вам нужно, Алексей Петрович?

— Самая малость. Вы сказали, что будет урок французского, стало быть, язык знаете. Вот и переведите для меня письмо. Второго дня прислали, а я не разобрал написанного. Сплошь вензеля да росчерки.

— С радостью, — она улыбалась искренне и без притворства, какое Алексей угадывал мгновенно. — Так велите отнести в мои покои, я перепишу для вас. Обещаю, сударь, без вензелей и росчерков.

— Весьма обяжете.

— Это начало крепкой дружбы? — она опять хохотала, тем и заставляла Бартенева улыбаться.

— Попытка — не пытка, сударыня. Дерзайте, — Бартенев улыбался с видом превосходства, но ровно до тех пор, пока не получил ответ барышни Петти.

— Да тут и дерзать нечего, — Софья улыбалась медово. — Вон уж и улыбкой цветете, и одолжения просите. Да и словоохотливы стали раз в десять против прежнего. Алексей Петрович, голубчик, напрасно вас называют Щелыковским лешим, вы на редкость обходительный кавалер.

— Только не приписывайте мою словоохотливость на свой счет. И потом, я никогда не называл себя лешим. А если вы любите собирать сплетни, то тут уж я помешать не могу. Как говорится, кому что нравится.

— Кстати, о сплетнях. Вот тут мне до вас далеко, сударь, — она ничуть не смутилась. — Вы ведь предпочитаете их получать из первых рук, не так ли? Рады, что умеете колдовать «Доносчика» и подсушиваете.

— Рад, Софья Андревна, очень рад. Не умей я творить эту волшбу, так лишился бы медяка на баталии, — Бартенев не без удовольствия смотрел на Петти: она чуть гневалась, а оттого и выглядела краше. Синие глаза сверкали азартом перепалки, грудь под тонкой косынкой вздымалась, а ресницы трепетали.

— Зачем вы его колдовали? Вот вопрос, так вопрос, — она выпрямилась и ехидно выгнула брови.

— Так и у меня есть вопрос, сударыня, — он грозно навис над маленькой девушкой. — Да и не один, если подумать. Почему вы защищали своего кучера? Зачем полезли под кнут купца? С чего бы вдруг принялись кормить острожных? Довольно или продолжить?

— А это совсем не ваше дело, Алексей Петрович, — она опять не испугалась, даже шагнула ближе, чтобы смотреть ему прямо в глаза, правда, для этого ей пришлось очень высоко поднять голову.

— В таком разе и меня не пытайте о «Доносчике», — Бартенев не хотел грубить, но сорвалось: не привык к тому, чтоб девица проявляла столько смелости в разговоре с ним.

— Алексей Петрович, не хмурьтесь, — она снова переменилась, хлопала ресницами и сладко улыбалась. — Экий вы вспыльчивый. Вам бы душицы запарить и попить настою. Говорят, пожилым людям оно на пользу.

— Неужто? А хотите знать, что помогает маленьким девочкам?

— Не утруждайте себя рассказом, — она беспечно махнула рукой. — Наперед знаю, что вспомните о розгах.

— Чего ж просто вспоминать? У меня приготовлено. Не хотите отведать, Софья Андревна? — спросил Бартенев, а потом нарочно нахмурился и напугал: — Ам!

— Ой! — она взвизгнула и отскочила, а после захохотала так, что и сам Алексей не удержался от смеха. — Сударь, вот не совестно вам в ваши-то года?

— Ступайте, — он указал ей на дверь. — У меня голова болит от вашего щебета. А стариков беречь надо, почитать и слушаться.

— Бедненький, — она попятилась. — Все ж, сделаю вам настою. Здоровьице поправите. Ой, а что это вы так недобро смотрите?

— Не испытывайте мое терпение, — пригрозил.

— Все-все, ухожу, — она присела в поклоне и весьма изящно. — Спасибо вам, Алексей Петрович.

— За розги?

— За беседу, — она благодарила от сердца, без притворства, чем опять удивила Бартенева.

— Спасибо в кармане не звенит, сударыня. Разочтитесь. Письмецо для меня переведите, и мы квиты.

— Авек плезир*, месье, — она тепло улыбнулась и была такова.

Бартенев глубоко вздохнул, понимая, что барышня Петти, хоть и покинула его, но оставила на память свой аромат, какой показался ему знакомым. Он мучился долгую минуту, вспоминая, и его усилия увенчались успехом:

— Фиалковое масло, — прошептал и хмыкнул.

После еще долго смотрел на столовую, какая раньше казалась ему слишком темной и мрачной. Нынешним утром что-то неуловимо изменилось: фарфор стал белее, скатерть — наряднее, а потолки — выше.

— Родя! — крикнул Бартенев.

— Туточки, сударь, — слуга заглянул в столовую.

— Вели седлать Яшку. Поторопи.

Через четверть часа Бартенев был в седле и на пути к камню-перстовику. Не то чтобы он желал этого путешествия, но долг чародея понукал. Проезжая мимо заснеженных елей, жмурясь от яркого зимнего солнца, он снова ощутил пустоту и безнадежность. Бартенев и раньше догадывался о причине, но не хотел и думать о ней. Однако пришлось: через год ожидали «Стужу», событие страшное для всей империи, а особо — для чародеев. Древняя сила, какую нельзя одолеть, наступала и требовала жертвы, да непростой, а добровольной. Вот это и глодало, и злило до зубовного скрежета, а помимо прочего, казалось отвратительным до тошноты.

Бартенев, какому по древности рода полагалось быть в Совете колдунов, спорил до хрипоты, убеждая чародеев не поддаваться древней напасти, но те, как один, твердили о многовековой традиции и не искали выхода. Алексею до оскомины надоело слушать: «Лучшее — враг хорошего», однако, силы были неравны: он один против десятка сильнейших колдунов империи.

Самое страшное, что именно роду Кутузовых, в котором теперь обретался Бартенев, суждено было найти жертву и отдать ее древнему лиху в обмен на благоденствие, какое длилось бы еще пятьдесят лет. Щелыково, надежно скрытое дремучими лесами, суть есть и было то место, откуда грозила «Стужа».

Одолеваемый непростыми мыслями, Алексей достиг камня-перстовика, ради которого и затевалась поездка. Большой плоский булыжник лежал там, где и появился много веков тому назад, серел под снегом, выступая из сугроба гладким своим боком.

— Не синий, слава Богу, — Бартенев вздохнул легче. — Ничего, время еще есть. Моя возьмет. Будут колдуны упираться, подам челобитную императору, он поумнее других, примет и слово мое, и мысль.

Побродив еще немного близ перстовика, Алексей поднял голову к небу и опять зажмурился: яркая синева слепила, солнце — холодное, зимнее — мерцало на сугробах, искрилось и переливалось. Бартенев чуть постоял, наслаждаясь тишиной и покоем, а после заставил себя забраться в седло и повести Яшку к дому. Там — он знал — ждут дела и заботы, а вместе с ними — дядька со своим нытьем, неотесанная двоюродная сестрица, какая часто клянчила денег на безделушки, и безграмотные братья.

Удивительно, но Бартенев не без улыбки вспомнил о барышне Петти, а вслед за ней — о вд овой Вере, какую уважал куда больше, чем дядьку: на ней одной держался дом, хозяйство, да и вся семья, если подумать. Была она и мамкой, и сестрой, и ключницей, а все из-за несчастливой женской доли. Алексей сочувствовал ей и помогал всякий раз, когда замечал ее усталость или затруднение.

— Давай, Яшка, — Бартенев тронул коня и повел его по узкой тропе.

Вскоре добрался он до поворота к усадьбе, увидал дымок, какой вился над крышей дома, а после услышал голоса:

— Софья Андревна, вы б запахнули одежку-то. Чай, не лето, простынете, — выговаривал человек Глинских, хитроватый Герасим.

— Полно, голубчик, — отвечала барышня, да так просто и ласково, что Алексей удивился. — Люблю мороз, а он меня щадит и не кусает.

— Воля ваша, но поберечься надо. А ну как захвораете? В такой глуши и лекаря не сыщем, — и мужик говорил с теплотой.

— Вот, запахнулась. Доволен? — она смеялась.

— Вы довольны, и я рад. Софья Андревна, хорошо вам тут?

Голоса их стихали, и это Бартеневу не понравилось. Он быстро сотворил «Лазутчика», какой надежно спрятал его от чужих глаз, спешился и пошел за теми двумя, беседа которых вызывала горячее любопытство.

— Хорошо, Герасинька, — Софья ответила искренне. — Со мной тут говорят, не отворачиваются, не чураются. Давно не чувствовала себя так легко. Да и само Щелыково нравится! Воздуха много и снега. Герася, ели-то какие высокие!

— И то верно, барышня. Тут вы не затворница. То-то щебечете без устали. Язык-то еще не отсох? — мужик засмеялся хрипловато, но беззлобно.

— Вот еще, — она махнула рукой. — Когда ж мне доведется так болтать? Скоро домой вернусь, опять запрут. Успею намолчаться.

Меж тем Бартенев подобрался ближе, разглядывая маленькую барышню и ее широкоплечего провожатого. Его изумила их теплая, едва ль не приятельская, беседа, но более всего то, что Софья в доме опекуна жила затворницей, да еще и наособицу. Он с трудом верил услышанному, но принял и затаил мысль, чтобы обдумать ее на досуге.

---

Авек плезир — avec plaisir. (фр.) — фраза, означающая "с удовольствием"