— Софинька, как же мило! Умеешь ты принарядить!

Бартенев снова подслушивал, но теперь уж невольно, не нарочно: вышел из дома, чтоб пройтись до заката и продышаться, а увидал Веру и барышню Петти, какие чинно прогуливались по аллее.

— Верочка, а и ты хороша, — улыбалась Софья. — И всего-то надо было убрать из гардероба серое. Шубка у тебя — загляденье!

— Это покойный муж дарил, — Вера поникла. — Ушел до срока. Царствие Небесное.

— Любила его? — барышня изогнула брови, будто собралась рыдать.

— Уважала, — ответила молодая вдова с запинкой. — Он сильно старше был.

— На сколько?

— На тридцать лет, — вздохнула Вера и отвернулась от барышни Петти. — Меня отдали ему, чтоб рассчитаться с долгами. Матушка и батюшка остались при своем имении, избавились от нищеты. Да и братец меньшой получил наследство какое-никакое. А я...

— Что ты?

— Притерпелась, — Вера тяжко вздохнула. — С мужем прожила всего годок, нынче вдовствую. Полно, чего ж вспоминать теперь. Я рада тебе, Софинька. С тобой, будто легче вздохнула. Да и Василь Иваныч повеселел. А Алёша-то, Алёша! Я и не слыхала, чтоб так много говорил.

Тут Бартенев скривился, словно отведал кислого, и решил уйти подальше, чтоб не услышать того, что лишний раз напомнило бы о разрушительной стихии Петти. Он злился, отказываясь принять мысль, что и сам радовался Софье, а еще хуже — всякий раз, выходя из своих покоев, шел туда, где слышался ее голос. Нет, он не чурался дамского общества, просто не любил девиц жеманных и лицемерных, а все это воплощалось в девице Петти. Однако Алексей чувствовал, что за этой шелухой скрывается искренняя и сердечная девушка, которая изредка проявляет себя, особо, когда забывает кокетливо хлопать ресницами.

— Вера, — бубнил под нос Щелыковский леший, — ну ты-то чего? Алёша, Алёша! А что я? Ты попробуй не засмейся, когда эта стихия хохочет!

Бартенев брел меж сугробов, какие за закатном солнце отливали красным и блестели не хуже начищенного серебра. Он не заметил, как вернулся к усадьбе, а пройдя по заднему двору, услыхал голос Петти, и не думая шагнул навстречу.

Среди двора стояли Вера и Софья: вдова указывала мужикам, а те, вроде как, отнекивались.

— Семён, отчего же накидали сюда? — Вера указывала на короба, сваленные у конюшни. — Снесите под крышу.

— Вера Семённа, так ить... — чесал в бороде сутулый мужичок.

— Что еще? Снесите, говорю, — Верочка указывала, как умела, но по добросердечию не могла повышать голоса, и Бартенев об том знал.

Алексей тихо приблизился к собранию и встал за спинами дам, недобро глядя на мужиков, какие вмиг поснимали шапки.

— Снести, — сказал и глядел, как дворовые шустро бросились выполнять наказ.

— Ой, Алёша, спасибо, — Верочка просияла улыбкой. — Неслухи, препираются.

— Иным разом мне говори, — кинул Бартенев.

— Дай тебе Бог, дружочек, — Верочка снова улыбалась, но через миг спохватилась: — Ох, сейчас Василь Иваныч попросит полудничать! Софинька, мне по делам, тебя Алёша проводит.

Вдова быстро засеменила к дому, оставив во дворе Бартенева и Петти, какая обернулась к нему и хихикнула. С того у Алексея опять скривилось лицо, а в голове промелькнуло: «Начинается».

— Сударыня, откуда веселье? Вы уж скажите, вместе похохочем, — сказал и грозно нахмурился.

— Ой... — она сделала испуганный вид. — Сударь, какой хохот? О чем вы, не пойму? При вас и дышать-то боязно.

— Опять врете, Софья Андревна. Боялись бы, ушли вместе с Верой. Дайте догадаюсь, вам что-то от меня нужно. Так говорите напрямую, к чему эти ужимки?

— Правда? — она встрепенулась и подалась к нему. — Алексей Петрович, голубчик, а не возьмете ли на кулачные моего человека? Герасим не подведет.

Бартенев слегка ослеп от сияния ее глаз — синих и ярких, — но не поддался, не дрогнул:

— А какая ваша выгода? Опять ставки будете делать?

— А если и так, вам-то что? — она рассердилась и отвернулась. Алексею только и осталось, что любоваться долгой ее косой.

— Софья Андревна, вы нынче а-ля рус? — неожиданно для себя спросил Бартенев, и тут же прикусил язык.

— Вот уж не думала, что вам есть дело до моей прически, — она снова обернулась и посмотрела лукаво. — А-ля рус. Верочка надоумила. Правда, я хороша?

Она прошлась перед ним нарочито кокетливо, подбоченясь, а вдобавок перекинула косу на грудь.

— Промолчу, пожалуй, — Алексей нахмурился. — Не хочу вас обидеть.

— О, мон дьё, — она закатила глаза. — Алексей Петрович, вы же совершенный бирюк.

— А это как вам угодно, сударыня. Оревуар, — сказал и пошел себе к дому, слыша, как торопливо Софья сменит за ним и ворчит себе под нос.

В передней он скинул шубу и шапку на руки подскочившему Родьке и, не оглядываясь пошел в малую гостиную, где — он знал — светлее всего. Там уселся за стол, приказал нести себе чернил и бумаги, а после занялся перепиской, какую долго откладывал. В тот миг, когда он подумал о горячем сбитне, двери в гостиную распахнулись, и на пороге показалась Софья с подносом в руках.

— Алексей Петрович, не желаете ли перекусить? — она легко прошлась до стола, поставила перед ним поднос и склонилась так, что косынка на ее груди разошлась.

Бартенев знал наверно, что не нужно смотреть на девицу Петти, что не следует поддаваться ее кокетству и уловкам, но не выдержал, прикипев взором и к ее белой шее, и к очаровательному личику.

— Сбитень с кардамоном, душистый, — Софья тихонько щебетала, выставляя на стол кружки, сбитницу и тарелочку с пирогами. — А вот еще и пирожки с ягодой. Любите, Алексей Петрович? Угощайтесь, голубчик.

— Это вы так о своем человеке хлопочете? — Бартенев откинулся на спинку кресла.

— Что ж сразу о нем? О вас, сударь, только о вас, — она легкой походкой отошла от стола, обернулась и встала так, чтоб привлечь его внимание: ножка выставлена из-под нарядной юбки, белая ручка на отлете ладошкой вверх, а коса, какой он давеча любовался, перекинута на высокую грудь.

— И для того принесли две кружки? Опять лжете, сударыня, — Бартенев с трудом отвел взгляд от очаровательной барышни. — Вы рассчитывали на долгий разговор. Догадывались, что придется спорить со мной. Отсюда все эти ужимки. Скажите прямо, что вам надо. Может, придем к согласию.

— Стали бы вы меня слушать, если б не ужимки, — она не смутилась, заулыбалась искренне и тепло. — Сударь, возьмите моего человека на кулачные.

— И какая ваша выгода? — Бартенев указал ей на стульчик возле стола.

— Денежная, голубчик, — она присела, поставив локотки на стол, а после оперлась щеками на ладошки. — Герасим выйдет победителем и возьмет ставку.

— Похоже, вы честны, — Бартенев чуть склонился к ней. — Зачем вам деньги? На безделушки? Учтите, я сразу пойму, если солжете. Лучше говорите прямо.

— Какой вы все ж... — Софья задумалась, но ненадолго: — Нужны средства, чтобы купить вольную для Герасима. Он попал за долг к Глинским, еще не откупился. Вот и...

— Почему так заботитесь о нем? — спросил без ехидства, прямо и открыто.

— Зачем вам знать? — она чуть нахмурилась.

— Любопытно, Софья Андревна, любопытно.

— И что же вам любопытно?

— А то, сударыня, почему у вас в приятелях простой мужик, и отчего в доме Глинских вы жили наособицу? Не отпирайтесь, мне это доподлинно известно.

Софья не стала спорить, промолчала, опустив личико, разглядывая бумаги на столе. Молчал и Бартенев, казня себя за излишнюю суровость и прямоту: он не хотел обижать девушку, а уж тем более — печалить ее.

— Герася...Герасим все время рядом был, сколько себя помню, — она заговорила, и ее голос заставил Бартенева вздрогнуть: столько теплоты и искренней привязанности в нем звучало. — Веселил, заботился, радовал. Разве могу не ответить ему? Как не отозваться добром? Алексей Петрович, возьмите его.

— Отчего сами не выкупите? Дайте ему денег.

— Не возьмет, — вздохнула Софья. — Уж сколько раз предлагала, а он...

— Гордый, стало быть. Ну что ж, оно и неплохо, — Алексей едва заметно улыбнулся. — Извольте, возьму. И поставлю «сам на сам» на Герасима, а там уж как судьба распорядится.

— Правда? Алексей Петрович, миленький, правда? — она вскочила и заметалась по гостиной. — Хотите я пирогов с рыбой принесу? Или с грибами? А, может, вам письмецо переписать надо? Так я сделаю!

Бартенев внимательно проследил за ее мельтешением, оценил нарядные юбки, что красиво льнули к ее ножкам, а после высказался:

— Софья Андревна, не выпадайте из своей роли, иначе подумаю, что вы и впрямь способны быть милой барышней. За мое согласие благодарите Герасима: мне нравятся гордые люди, какие стяжают всего сами и не клянчат денег.

— Сдается мне, Алексей Петрович, что я нравлюсь вам в любом виде, — маленькая интриганка весело засмеялась. — Вижу, коса моя вам по сердцу, так стану плести каждый день. Все для вас, сударь. И не забудьте оговорить ставочку. Сколько вам, а сколько моему человеку.

— Опять жеманитесь? Потешаетесь надо мной? — Бартенев поднялся из-за стола и двинулся к барышне. — Ну так пеняйте на себя.

— А что случилось? — она попятилась к двери. — Ой, зачем вы так смотрите? Не надо так хмуриться. Ай!

Софья с хохотом выскочила за дверь, но Бартенев успел кинуть в нее заклятием «Сеть». Проследил, как мерцающие нити аркана опутывают барышню, обездвиживают, и только потом чинно двинулся к ней.

— Ну что, сударыня? Побеседуем? — Алексей и в мыслях не имел причинять ей боли, хотел лишь припугнуть, а уж если начистоту, — то удержать подле себя. Он чувствовал себя хозяином положения, но жестоко просчитался; Бартенев успел заметить яркое сияние глаз Софьи Петти, а после...позорно споткнулся и рухнул к ее ногам. «Сеть», какая могла держаться лишь при полном внимании колдуна, рассыпалась, выпустила барышню, а та не стала дожидаться продолжения и была такова. Бартенев заметил лишь подол ее нарядной юбки, какой мелькнул на лестнице, и услыхал ее заразительный смех.

— А я ошибся в вас, Софья Андревна, — прошептал Алексей и сам хохотнул. — Ладно, теперь я знаю, что и у вас есть дар. Но вот какой?

Он перевернулся на спину, раскинул руки в стороны и смотрел в потолок. Это был тот редкий случай, когда поражение принесло больше радости, чем огорчения. А потому Бартенев улыбался, чувствуя легкость бытия, и необъяснимую радость, которая не грозила исчезнуть очень скоро. Алексей точно знал, что впереди его ждут целых две недели веселья, ведь ровно столько Софья Петти будет гостьей в доме Кутузовых.

Вероятно, Бартенев и дальше предавался бы отрадным мыслям, но услышал голос:

— Алексей Петрович, вы ушиблись? — с верхней ступеньки лестницы на него смотрела Софья, но не ехидно, а с самым что ни на есть заботливым видом. — Отчего не встаете?

— Устал, отдыхаю, — пошутил Бартенев и в тот же миг понял: все так и есть. Он устал от повседневных забот, устал от обязательств, от извечного гнёта долга перед родом, и от того, что приходилось жить там, где не нравилось и тем, что не приносило ровным счетом никакого удовольствия.

— Простынете, — увещевала бырышня. — Пол холодный.

— Чем это вы меня, сударыня, приложили? — Алексей поднялся, оправил камзол. — Аркана я не почувствовал. Стало быть, родовая волшба?

— Какая такая волшба? — она похлопала ресницами. — Никакой волшбы. Споткнулись, не иначе.

— Пусть так, — он не хотел теперь выпытывать, допрашивать и пугать Софью. — Завтра отправлю человека к постоялому двору. Вы хотели передать письмо для Михайлы Ильича. Вот вам и оказия.

— Правда? — она осторожно спустилась со ступенек, подошла к нему и заглянула в глаза. — Спасибо, Алексей Петрович. Письмо вам передать?

— Да, пожалуй, — Бартенев разглядывал Софью, будто видел впервые. Он точно знал, что ничем хорошим не кончится этот его безрассудный интерес, и заранее жалел себя и собственное сердце, которому угрожала маленькая, но крайне опасная Петти.

— Что с вами? — она сделала крохотный шажок к нему. — Алексей Петрович, вы в здравии?

— С чего такой вопрос?

— У вас взгляд странный, — она склонила голову к плечу, смотрела задумчиво. — Глаза потемнели.

— Страшно?

— Немножко, — она кивнула совсем по-детски. — Я думала, ругаться начнете. Выговаривать, за то, что споткнулись по моей вине.

— Мне уж давно пора было упасть.

— Зачем?

— За тем, чтобы подняться.