Бартенев тоскливо оглядывал густой лес, время от времени смахивая с лица снег, какой валил крупными хлопьями. Путь его из Кинешмы в Щелыково начался с рассветом, да все никак не заканчивался; дороги замело, конь шел медленно: устал, равно как и седок.

— Да чтоб тебя... — ругался Алексей, пытаясь удержать вороного. — Эй, Яшка, не балуй!

Вороной, услышав свое имя, тряхнул лобастой башкой, но выправился и пошел легче, будто хозяйское слово подарило силенок, и вскоре вывез на просвет меж елками, а затем — на широкую дорогу, какая вела аккурат к усадьбе Кутузовых.

— Успели засветло, Яшка, — сказал Бартенев коню. — Молодец, не подвел.

Высказав, Алексей чуть поник, но и быстро выпрямился: в Щелыково не хотелось, но долг понукал. Подстегнув вороного, Бартенев устремился вперед, проехал мимо рощицы у Голубого ключика, а через время уж спешивался у крыльца крепкого дома Кутузовых.

Усадьбу отстроили года два тому, когда Алексей дал денег дядьке, устав от его нытья и жалоб. Тогда все и началось: дай того, дай сего. Не то чтобы Бартенев был жаден, просто не терпел захребетников, какими быстро стали Кутузовы при его богатстве: службу оставили, дел не делали, а жили в лени и достатке, которого стяжали не сами. Алексей по природе своей был деятелен, и искренне недоумевал, когда не видел того же в других. Впрочем, с возрастом к нему начало приходить понимание, что не все люди одинаковы.

— Лексей Петрович! — навстречу выскочил мужик из дворовых и принял поводья. — Думали, не доберетесь. Снега-то какие, снега!

— Здравствуй, Родя, — Бартенев кинул слуге монетку. — Все ли дома?

— А как же, — мужик поклонился. — И Василий Иваныч, и Вера Семеновна. И братцы ваши тоже тут. И барышня в светелке сидит.

— Барышня? — Алексей задумался, но понял, что Родька говорит о кузине Ксении. Одно удивило, что не назвал ее по имени-отчеству, как делал это всегда.

Не сказав более ни слова, Бартенев шагнул на крыльцо, толкнул дверь и вошел в переднюю.

— Алёшка, ты ли? — с лестницы спускался дядька, глава рода Кутузовых. — Чего ж тебя понесло в такую пургу?

— И я тебе рад, — неприветливо отозвался Бартенев. — Как тут?

— Да никак, — дядька Василий скривился. — Потом обговорим.

Кутузов махнул рукой и ушел, оставив племянника одного в передней. Алексей нахмурился, но решил не злиться на дядькин «радушный прием».

— Эй! Кто здесь есть?! — крикнул людей, и вмиг возле Бартенева оказались прислужники: кто снимал шубу, кто тянулся взять шапку, кто стаскивал рукавицы. После Алексей приказал подать горячего взвара и пошел по лестнице, сердито топая по ступенькам: не нравилось в доме, не лежала душа.

Дойдя до своей двери, взялся открыть, да услыхал знакомый голос:

— Верочка, да как же так? Ужель и горки нет? Сколько снега, и все впустую.

Алексей вздрогнул, узнав веселый смех Софьи Петти, и на миг ему показалось, что это помутнение от усталости: присутствие бойкой барышни в Щелыково было событием таким же невозможным, как корабль с крыльями.

— Ой, Софьинька, и я бы прокатилась! А не приказать ли нам горку? Сей миг пойду в людскую, скажу Егорке, чтоб накидали к утру, — смеялась Вера, вдова Кутузовская.

— И я хочу! — послышался капризный голос Ксении.

— Вот вместе и пойдем распорядиться. Ступай за мной, Ксюша, — ответила Верочка.

Бартенев быстро шагнул в свои покои, прислонился к дверному косяку и смотрел, как выходят к лестнице его родственницы и, переговариваясь, спускаются вниз. После вышел и огляделся, уповая, что Софья Петти ему всего лишь померещилась и не более того. Однако прогадал: раздались легкие шаги на женской половине, а потом показалась и сама барышня.

Бартенев с трудом верил своим глазам: Софья была столь же чужеродной в доме Кутузовых, сколь и тот корабль, какой он поминал ранее. Изящная и нарядная девушка сияла улыбкой, глаза ее блестели, а вместе с ними и волосы, собранные в замысловатую прическу.

Пока Алексей разглядывал барышню, думая, как ему поступить, она заметила его:

— О, майн готт, какая встреча, — Софья улыбнулась так, будто увидала леденец. — Алексей Петрович, что ж это вы застыли? Не узнали меня? Экий вы не обходительный кавалер.

— Узнал, — выдавил из себя Бартенев. — Оттого и застыл.

— Шарман, — она присела в поклоне. — Так и будете молчать, словно мы незнакомы?

— Скорее наоборот, — Алексей опомнился и шагнул навстречу сияющей Софье. — Буду молчать, потому что знакомы.

— Фу, как неучтиво, — она сделала пару легких шагов и остановилась напротив него, глядя весело и игриво. — Полно, сударь, не будьте таким мрачным, иначе я подумаю, что вы не рады меня видеть.

Бартенев знал, что она пытается с ним играть, напустив на себя вид кокетливый и легкомысленный, но даже зная, поддался на ее простую уловку и не смог отвести взгляда ни от синих ее глаз, ни от белоснежной шеи, какая виднелась из-под тончайшего шелкового платка на ее груди. Он с трудом удержался от улыбки, тряхнул головой и спросил то, о чем нужно было спросить с самого начала:

— Зачем вы здесь, сударыня?

— Верх галантности, — она потешалась. — Сударь, и я рада встрече. На случай, если хотите знать, то я в здравии. А как ваше здоровье?

— Галантности я вам не обещал, — Бартенев невольно посмотрел на ножку барышни в нарядном ботинке, которую та нарочито выставила вперед. — Так что за дело у вас в Щелыково?

— Успокою вас, — она засмеялась и вполне искренно. — Я тут по делу, которое не имеет к вам никакого отношения.

— Аминь, — сказал Бартенев. — Тогда добро пожаловать, сударыня.

— Сердечно вас благодарю, — она улыбнулась, но через миг стала серьезной, пристально глядя на него: — Алексей Петрович, вы, должно быть, устали с дороги. Простите, я заговорила вас совсем. Продрогли? Вам бы горячего, я мигом прикажу подать.

Она уже метнулась к лестнице, а Бартенев все еще стоял, изумленный ее нежданной заботой и переменой в настроении. Впрочем, через миг он опомнился:

— Софья Андревна, постойте, не нужно, — замялся, но не промолчал, сказав непривычное: — Спасибо.

— Отчего? — она остановилась. — Отчего же не нужно?

— Подадут. Приказал.

— О... — она чуть смутилась. — Я как-то не подумала. Тогда оставлю вас. Бон суар*, сударь.

В ответ Бартенев смог лишь кивнуть, а потом смотреть вослед очаровательной барышне, которая походила на птичку, случайно залетевшую туда, где ей не место. В тот миг и накатило на Алексея чудное, какое он сам для себя объяснил благодарностью, потому и сказал:

— Софья Андревна, вы искали «Русскую волшбу», так она здесь есть.

— А вот и нет, — она круто развернулась на каблучках, от чего ее юбки взметнулись. — Дэммит*! Я так надеялась, что она есть у Василия Иваныча, и опять незадача.

— Разве? — Бартенев задумался, точно зная, что том здесь. — Жаль. Бон суар, сударыня.

— Да-да, бон суар. Очень бон, — Софья кивнула и ушла в свои покои.

Алексей вошел в свою комнату, захлопнул дверь и встал, пытаясь сдержать улыбку. Странным образом тоска ослабила хватку, отступила на миг, давая дышать полной грудью и чувствовать. Бартенев понял, насколько он озяб и устал, а потому подошел к стене и прижал к ней ладони, согреваясь, ощущая пальцами, как горячий воздух бежит по жаровому каналу и ласкает теплом.

— Нет тома? — он отчего-то опять вернулся мыслями к Софье. — Быть того не может.

Бартенев двинулся к полке с книгами, на ходу стягивая с себя камзол. Небрежно кинув одежду на диван, он осмотрел корешки и не нашел того, что искал.

— Родька! — крикнул, зная, что услышит; служка не подвел и вскоре уже открывал дверь покоев Бартенева со всей возможность осторожностью.

— Чего изволите?

— Ступай к Василию Иванычу, спроси у него книжицу «Русская волшба». Вели мыльню прогреть и принести шуйского белого*. И чистого подай.

— Слушаюсь-с. А горячего взвару нести? — несмело спросил Родя.

— После.

Когда мужик ушел, тишайшим образом притворив за собой дверь, Бартенев с тоской посмотрел на постель, но взял себя в руки и пошел к мыльне, зная, что дел еще много, а вместе с ними и разговоров, каких обещал дядька Василий.

Внизу у лестницы столкнулся нос к носу с мужиком, в каком узнал слугу Глинских, его — Бартенев помнил — звали Герасимом.

— Прощения просим, — мужик отошел на шаг, поклонился и замер с почтительной улыбкой, но не обманул Алексея: в глазах Герасима виделась нагловатость вперемешку с осторожностью и разумением.

— Человек Глинских? — Бартенев знал это наверно, однако, ответ его удивил.

— Софьи Андревны Петти, — мужик зыркнул не без гордости.

— Ступай, — кинул Бартенев и пошел к мыльне, думая про себя, что надо бы приглядеть и за Герасимом, и за его хозяйкой. Алексей не то чтобы не верил двоюродным братьям, но догадывался, что Софье Петти по силам вскружить голову любому, кто будет слишком глуп и не заметит ее уловок.

Время спустя, когда отмытый дочиста Алексей расположился в своих покоях на уютном диване, в нему вошел дядька Василий:

— Не ко времени я? — спросил тихо.

— Садись, не стой, — Бартенев подвинулся, давая место Кутузову. — Что у тебя?

— А у тебя? — насупился дядька. — Что в Кинешме? Алексашкин долг отдал? Уговорился со Стрешневым?

— Отдал, — кивнул Алексей. — И Стрешневу пригрозил. Скажи сыну, чтоб учился сам за себя стоять. Не младенец, а все за чужими спинами прячется. Напакостил и в кусты.

— Алёшка, да будет тебе, — Василий Иванович залебезил. — Ну молодой он еще, горячий.

— Я все сказал, а дальше сам думай. Что с земельным наделом? Уговорился купить?

— Сделал. Да какой в нем прок? — Кутузов прислонился к спинке дивана и ослабил кушак.

— Лён, — бросил Алексей и прикрыл глаза. — Кинешемская мануфактура дает хорошее полотно, я ее выкуплю.

— И зачем? — Кутузов зевнул, показавы полное равнодушие к беседе.

— Лучшее полотно во всей Европе. Его без торга и заранее скупают британцы. Тебе деньги нужны?

— Нужны, Алёшка, ой, как нужны, — дядька заерзал. — И чего?

— У тебя земля и люди, так выращивай лён, я куплю, — вздохнул Бартенев. — О цене уговоримся.

— Так...эта...не обидишь? Ты уж давай, не обмани с деньгой.

Бартенев не ответил, а вот дядька продолжил разговор:

— Не зазорно тебе, воину, торговать-то?

— А тебе не зазорно об этом спрашивать?

— Так ведь... — Василий Иванович замялся, видно, вспомнил, за чей счет живет и хлеб жует.

— Зачем здесь Софья Андревна? — Бартенев наконец-то задал вопрос, который интересовал его по-настоящему.

— Гостит, — дядька ответил неохотно. — Ксюшку учит гиштории. Для чего, не знаю, все одно, толку не будет. В одно ухо влетит, а из другого выскочит. Ты вот что скажи, зачем тебе «Русская волшба»? Нынче Родька просил.

— Надо.

— Нету, — дядька снова говорил, будто слов жалел. — Осенью уронил ее в камин в зале. Случаем.

Бартенев задумался, но так и не смог понять, как можно ненароком свалить в топку увесистую книгу.

— Стемнело уж, — дядька зевнул и перекрестил рот по-старинке. — Верка, должно быть, к столу ждет. Пойдем, повечеряем.

— Здесь поем, — отговорился Бартенев: не хотел видеть братьев.

— Полно тебе, что ж бирюком сидеть? — уговаривал Кутузов. — Гостья в доме. Не стыдно?

Алексей тяжко вздохнул и кивнул, но про себя подумал, что ужин в компании непредсказуемой барышни Петти вполне способен превратить тоскливый вечер в веселый балаган.

— Ну так идем, — дядька тяжело поднялся и пошел к двери. — Спускайся.

За столом Алексей сел по правую руку от главы рода и стал дожидаться представления, а оно явилось в образе его двоюродных братьев — Алексашки и Федьки — высоких и краснощеких молодых людей, а вслед за ними и дам, какие шли непривычным строем. Возглавляла шествие Вера, улыбчивая и нарядная, за ней чинно вышагивали Ксюша под руку с барышней Петти.

— Матерь Божья, — Василий Иванович хохотнул. — Опять праздник. Софья Андревна, хвалю. С вашим приездом отрадно стало, глазу приятно. И Вера с Ксюшей зарумянились. Садитесь.

Бартенев слышал, как радостно сопели братья, как довольно кряхтел дядька, и понимал отчего: дамы сияли, улыбались, а такого давно уж не было в мрачном доме Кутузовых. Алексей знал причину: Софья Петти развлекалась, играла в званый вечер и, видно, не впервой.

— Вера, а чего там мужики в снегу копаются? — дядька укусил пирога и говорил с набитым ртом.

— Василь Иваныч, так мы... — замялась вдова.

— Горку делают, — грубоватая Ксения ответила правдиво. — Софья надоумила.

— Какую горку? — дядька обомлел. — Кататься? Чтоб юбки выше головы задирались? Не дозволяю!

Бартенев отложил вилку и стал дожидаться того, зачем пришел: балагана от барышни Петти. А он и не замедлил начаться: Софья аккуратно вытерла губы салфеткой, отложила ее и откинулась на спинку стула. От того ее косынка на груди чуть разошлась и явила взору белую кожу, сравнимую с атласом: гладкую и сияющую.

— Василий Иваныч, ну что вы такое говорите? — проворковала барышня и похлопала ресницами. — Разве можем мы вас опозорить? Мы осторожненько, со всем почтением. Зима же, много ли веселья в такую-то пору? Проснулся — темно, лег — опять мрак. Позвольте, май дарлинг, не откажите в такой малости.

Алексей с трудом сдерживал смех, глядя как умело играет маленькая Петти на дядькином настроении: она улыбалась, вздыхала и сияла невыносимо синими глазами.

— Софья, — дядька довольно крякнул, — ты ж маленькая, тоненькая. А ну как покатишься и переломишься? Что я Глинским скажу?

— Василий Иваныч, да ну перестаньте потешаться надо мной, — Софья прижала руку к груди, которую никто бы не назвал маленькой. — Я уж со всей осторожностью. Вы только дозвольте.

Бартенев оценил старания интриганки, а вслед за тем — и их итог: Кутузов посопел, крякнул и...позволил. Вдобавок велел сделать горку покруче, чтобы барышне Петти стало веселее, а потом долго смеялся, выдумывая зимние потехи для девиц.

Вскоре вечерняя трапеза закончилась: братья ушли первыми, получив дозволение отца, за ними потянулись дамы, а Алексей задержался, потому и услышал странное.

— Ну пусть уж попрыгает напоследок, — прошептал тихо Кутузов и ухмыльнулся.

— Что? — Бартенев обернулся на дядьку, думая, что ослышался.

— Я говорю, пусть попрыгает напоследок. У Глинских-то горок не дозволят, — высказал Василий Иванович и отвернулся, будто пряча взгляд от племянника.

Алексей кивнул, приняв простое объяснение, но где-то внутри него родилось и взросло неверие, а вместе с ним и тревога, какую он не смог бы объяснить ни себе, ни тем, кому бы пришло в голову об этом спросить.

Он подошел к лестнице, собираясь подняться в свои покои, но остановился и крикнул:

— Родька!

— Чего изволите? — слуга уж встал рядом.

— Утром пошли человека к постоялому двору Соболькова. Пусть отправит письмо с оказией до книжной лавки Голиковых в Кинешме.

— Слушаюсь-с, — Родя поклонился. — А письмо-то?

— Зайдешь ко мне, дам.

Через время Алексей запечатал конверт сургучом и отдал Родиону. В нем был спрятан листок с вензелем, на котором он вывел всего шесть слов: «Том «Русской волшбы» в усадьбу Щелыково». И размашистая подпись Алексея Петровича Бартенева, чародея-воина в пятнадцатом колене.

---

Бон суар — bon soir (фр.) — добрый (хороший) вечер

Дэммит — dammit (англ) — черт побери

Шуйского белого — шуйское белое мыло. В городе Шуя делали мыло: цветное с отдушкой, белое — без. Мыло в Петровские времена было дорогим удовольствием.