Смех, что поднялся в зале Совета, никоим образом не смутил Бартенева: он твердо верил в свою правоту. Оттого и смотрел спокойно на трясущегося от хохота Чулкова, на Одоевского, какой смеялся тоненько и заливисто, будто женщина. Даже старый приятель Кадников глядел на Алексея с недоумением, словно на шаловливое дитя, проступок которого скорее веселил, нежели сердил.

— Алексей Петрович, — начал чародей, что приехал накануне из Санкт-Петербурга, — я знаю вас как умного, даже — мудрого человека. Сам император благоволит вам, доверяет вашему слову. Ваша битва с Карачуном должна войти в «Русскую волшбу» отдельным параграфом. Примите мое восхищение и уважение. Но сейчас, уж простите, не могу с вами согласиться. Что это за детский лепет? Какие еще ёлки? Какие пряники? Быть может, вы утомились в поединке с Древним?

— Отнюдь, милостивый государь, — Бартенев встал с кресла и прошелся по залу Совета, какой всегда казался ему вычурным. — Именно ёлки и пряники изменят положение вещей.

— Алёша, — Кадников покачал головой, — я всегда на твоей стороне, но тут уж...

Чародей развел руками, мол, чудишь, но не стал боле говорить обидного, умолк и ждал продолжения.

— Сударь, вы уж не сочтите за труд, объясните нам, как наряженное дерево поможет, — Юсупов, ставленник Казанской губернии, нахмурился, но его темные, чуть раскосые глаза, поблескивали любопытством, какое нельзя было назвать праздным. Странно, но этот интерес от многомудрого члена Совета, воодушевил Бартенева.

— Вот скажи мне, Юрий Вадимыч, кем тебя матушка пугала в детстве? — Алексей обернулся к Кадникову.

— Ну, — поживший пошевелил бровями, — как и всех. Карачуном и Жердяем*.

— И что, по сию пору зло на них таишь? — Бартенев прислонился плечом к стене, оглядывая тех, кого позвали на Совет: почтенные колдуны в пятнадцатом колене, в семьях которых, волшба жила уж не один век.

— Ну зло не зло, а радости мало, — Кадников покивал, а после внимательно взглянул на Алексея. — Ты это к чему?

— Да, сударь, уж поясните эти ваши речи, — Юсупов стал серьезен.

— Все, кто собрался в этом зале, знают, что Карачун — зло. Более того, каждый уверен в том, что его следует остерегаться. Так учили нас отцы, так говорили наши матери, а мы запомнили и живем с этим.

— В том-то и беда, — столичный гость нахмурился. — И совершенно не понимаю, как могут помочь эти ваши треклятые ёлки.

— И то верно, — Юсупов поднялся и подошел к Бартеневу. — Алексей Петрович, не томите, говорите.

— Вы, знаю, подарили внуку волчонка. Зверь страшный, опасный. Вот и ответьте, боиться мальчишка волка или нет?

— Помилуйте, чего ж ему бояться? — Юсупов улыбнулся. — Спали в обнимку, бегали по усадьбе наперегонки. Я вот, грешным делом, побаиваюсь: выросла зверюга, заматерела.

— Внук ваш, сударь, знает о нем только хорошее: мохнатый, теплый да и поиграть с ним куда как весело. Ребенок не предполагает дурного по незнанию, а вы опасаетесь, потому что понимаете, чего ждать от волка.

— И? — столичный смотрел неотрывно, в глазах его блеснуло понимание.

— Ну и что? Говорите уж! — Одоевский пристукнул кулаком по коленке.

— Все мы будем бояться и ненавидеть Карачуна, мы помним зло, что причинил он людям. Но дети будут помнить то, что расскажем мы. Еще лучше — если покажем. Ребятишки лучше запомнят потеху и угощения, это останется с ними на всю жизнь. Вот прямо как волк с вашим внуком, Юсупов.

— Так это ж вранье будет, — возмутился Одоевский. — Говорить сопливым, что Карачун хороший?

— Погоди, Борис, — казанец остановил громогласного Одоевского жестом. — Я внуку-то не врал, рассказал, каковы бывают волки.

— И чего?

— А все одно, не боится. С детства любит, — казанец хмыкнул. — Вот об этом вы хотели сказать, Алексей Петрович?

— Именно, — Бартенев кивнул. — Будущее за нашими детьми, не за нами. Но от нас зависит, какими они станут, о чем будут думать и что помнить. Так пусть зима останется для них веселым и беззаботным воспоминанием, временем с украшенной ёлкой и пряниками, какие принес добрый Мороз Иванович.

— И простить Карачуну все его деяния? Перестать опасаться? — встрял Кадников.

— Не простить, Юрий Вадимыч, а забыть, — Бартенев стал суров. — Уж поверь мне, самое страшное для Древнего — это забвение. А вот тех, кто будет помнить о нём, он тронуть не посмеет. В них его сила и вечная жизнь.

— И это нынешние дети, которые вырастут и станут поминать его добрым словом? — продолжил Юсупов и улыбнулся. — Все верно, хорошая память дольше скверной.

С зале наступила тишина, среди которой слышался лишь скрип пера, каким водил по бумаге служка, записывая все, что говорилось на Совете.

— Ёлки, значит, — Кадников прервал молчание. — У ворот?

— У ворот, Юрий Вадимыч, — кивнул Бартенев, и выдохнул, уж понимая, что одержал победу, мысленно поблагодарив за нее маленькую интриганку Петти и Кутузовскую вдову.

По залу зашелестели тихие разговоры, не злобливые споры: кто-то соглашался, кто-то возражал, однако, вяло и без огонька. Алексей не прислушивался к речам, а вот к своему сердцу — да. Он поглядывал на чародеев, какие неторопливо обсуждали меж собой все сказанное на Совете, и понимал, что терпение его на исходе. Бартенев думал о сватовстве и о Глинских, к которым собирался пополудни. Времени оставалось ничтожно мало, а он так и не нашел человека, который согласился бы идти с ним и просить руки Софьи: Никита Куломзин, его единственный друг, засел в Кинешме; родственники Кутузовы утратили его доверие и стали врагами.

— Алёшка, чего затих? — подкрался Кадников. — Опять ты триумфатором, вояка. Видал? Согласились. Теперь одно на уме, у кого ёлка будет выше всех.

Бартенев оглядел пожившего чародея и решился:

— Юрий Вадимыч, окажи услугу... — не договорил: к ним подошли многомудрый Юсупов и столичный гость.

— Алексей Петрович, — начал петербуржец, — император пеняет вам. Недоволен вашим холостым положением. Велит жениться, чтобы славный род Бартеневых не угас. Сватает вам Анну из семьи Голицыных.

— Прошу передать низкий поклон Петру Алексеичу, — Бартенев почтительно склонил голову. — Приказ императора исполню, женюсь. Однако невеста уже выбрана.

— Алёшка, ты под венец собрался? — Кадников поперхнулся и закашлялся.

— Сегодня попрошу руки. Если мне не откажут, так венчаюсь до Масленой.

— Я доложу императору, — кивнул столичный. — Засим откланяюсь. Следует как можно быстрее оповестить губернии о Совете ну и о ёлках. К новогодней ночи* должны стоять у всякого богатого дома, а там, глядишь, и на площадях станут наряжать, ряженые будут кричать про деда Мороза.

— Добрый путь, — первым попрощался Юсупов, какой недолюбливал петербургских посланников.

После ухода столичного соглядатая, засобирались и остальные: зал опустел, остались трое и продолжили разговор.

— Алёшка, кто ж невеста? — Кадников все еще выглядел изумленным.

— Несложно догадаться, — хмыкнул казанец. — Софья Андревна Петти. Я прав?

— Правы, — кивнул Бартенев. — Нынче ждут меня у Глинских, а одному идти...

— Чего ж одному? — Кадников обрадовался как дитя. — Я схожу, поручусь за тебя. Однако свезло мне, самого Щелыковского лешего под венец отправлю.

— Пожалуй, это лучшая ваша победа, — Юсупов кивнул. — Судя по вашему рассказу о барышне Петти, девушка она достойная и самоотверженная. Вот что, пойду-ка я с вами, не упущу случая увидеть ее. Да и двое сватов лучше, чем один.

— К которому часу быть? — Кадников оправил камзол и махнул слуге, чтоб подал шубу.

— К полудню, Юрий Вадимыч, — Бартенев послал старому чародею взгляд, полный благодарности, а после обернулся к казанцу: — Знаю, что вы человек занятой, Иван Иваныч, но буду рад вашей помощи.

— Сделаю все, что в моих силах, — Юсупов засмеялся. — Позволите дать совет?

— Отчего же нет? Мудрое слово дорого, — Алексей кивнул.

— На сватовстве молчите. Мы уж постараемся с Кадниковым, уговорим Михайлу Ильича.

— Совет приму, благодарствуйте, — Бартенев наскоро поклонился и метнул взгляд на дверь: торопился.

— Так не прощаемся, — Кадников стукнул Бартенева по спине. — Беги уж, жених, а то стоишь, копытом бьешь, не хуже коня.

— В полдень у дома Глинских, — Алексей снова поклонился и выскочил на улицу.

Кострома поутру казалась хлопотливой: сновали по улицам люди, тащились груженые телеги, даже бездомные псы смотрелись деловито, поспешая по своим собачьим делам. Торопился и Бартенев: не без радости вскочил в седло, погладил гриву Яшки, какого Герасим привел с постоялого двора на рассвете.

— Давай, друг, не подведи, — прошептал Бартенев и тронул коня, какой пошел бодрой рысью, распугав детишек, что сгрудились возле забора.

По Русиной проехал бодро, дальше — увяз в толпе, какая собралась возле Мучных рядов, однако, решимости не утратил, вытерпел и давку, и задержку. Бартенев спешил забрать подарок для Софьи, какой по его указу заказал Семён ранним утром в городской лавке.

Не то чтобы Алексей совсем не понимал дамских желаний, но опасался не угадать с подарком. Впрочем, он неплохо знал хозяйку лавки, с которой у его друга Никиты была легкая и скоротечная любовная связь; та слыла разумницей, и имела представление о том, как угодить и дамам, и кавалерам. Потому Бартенев и доверился ей в столь важном деле, как подарок к сватовству.

— Ульяна Тихоновна, доброго утра, — Алексей вошел в светлую лавчонку.

— Сударь, и вам утречка, — улыбчивая дама поспешила навстречу. — Как я рада, что мы встретились по такому случаю. Скоро ли свадьба?

— Не стану отвечать заранее, — Бартенев сдвинул шапку и растерянно потер лоб.

— Алексей Петрович, впервые вижу вас таким встревоженным, — хихикнула дама. — Обычно суровы и смотрите решительно. Ну да не о том речь. Торопитесь, вижу?

— Точно так. Готово?

— Поняла, — лавочница отошла за прилавок, достала ларец* — небольшой и богато инкрустированный. — Тут ленты, румяна, пряжки для башмаков и склянка с фиалковым маслом. Ну и коробочка с серьгами, как и просил ваш слуга Семён. Я лично разбудила Прокудина, он по ювелирному делу лучший в Костроме. Отыскали с синим турмалином, как вы велели.

— Точь-в-точь... — Бартенев смотрел на драгоценные камни, такие же синие как и глаза Софьи.

— А кто ж счастливица? — глаза Ульяны светились любопытством.

— Софья Петти, — Бартенев улыбнулся.

— Батюшки, неужели барышня Петти? — лавочница засмеялась. — Погодите, сударь, добавлю и от себя подарок для Софьи Андревны. Мы с ней давние знакомые.

Ульяна снова нырнула за прилавок и достала кружевные подвязки редкой воздушности и привлекательности:

— Барышне понравится, — подмигнула лавочница и спрятала красоту в ларец. — Будьте счастливы, Алексей Петрович.

— Спасибо, Ульяна, — Бартенев выложил на прилавок увесистый кошель. — Довольно?

— Вашей невесте повезло, — лавочница просияла улыбкой и спрятала золото. — Щедры.

Бартенев кивнул, подхватил ларец и вышел в морозное утро, какое вот-вот должно было перейти в день. Он оглядел синее небо, зажмурился от яркого солнца и позволил себе миг счастья: просто стоять, вдыхать холодный воздух и чувствовать, что мечты готовы осуществиться. Впрочем, скоро он опомнился и поехал домой, где попал в заботливые руки Семёна, какой взялся обиходить хозяина и одеть к сватовству. Уже через полчаса Бартенев с ворчанием сбежал от слуги, какой долго еще преследовал его, чтобы смахнуть пылинку с обшлага хозяйского рукава.

Ровно в полдень Алексей остановил Яшку у ворот дома Глинских, огляделся и увидал Герасима, что стоял, привалившись плечом к забору:

— И ты тут? — спросил, сойдя с седла.

— А где ж мне быть, если не при барышне? — ушлый хмыкнул, глумливо ощерился, но в глазах его увидал Бартенев печаль, причину которой понял сразу.

— В моем доме всегда найдется место для тебя, Герасим, — тихо сказал Бартенев. — Служить не заставляю, ты теперь вольный, но тебе могу доверить Софью Андревну. Будешь при ней, жалованье тебе положу.

— Умному-то много слов не надо, чтоб враз все понять, — Герасим смел с лица глумливость и посерьезнел. — За то и уважаю вас, Алексей Петрович. Просить-то я не мастак, а вы вон сами все разумели. Барышня мне дорога, да и нет у меня никого, кроме нее. Благодарствую, сударь, останусь при ней. Себя не пожалею, а ее сберегу. И отвезу, куда надо, и привезу. Ну и другое чего, ежели надо.

— Беречь ее — моя забота, — Бартенев чуть нахмурился.

— А кто ж спорит? — легко согласился Герасим. — Токмо у вас дела, чай, возле ее юбки сидеть не будете. Вот тогда уж и я пригожусь.

— Добро, — Бартенев кивнул и увидал, как из-за поворота выезжает колымага Кадникова. — А вот и сваты.

— Не трепыхайтесь, согласится она, — ушлый снова ухмылялся. — С рассвета мечется по покоям, вас дожидается.

— А я тебя спрашивал? — Алексей свел брови к переносице.

— А я, чай, сам не дурак, догадался, об чем тревожитесь, — мужик хохотнул. — Пойду уж, вам теперь недосуг лясы точить.

Бартенев не ответил, пошел к колымаге, встречать Юсупова и Кадникова, какие принарядились, смотрелись молодцевато и бодро. Так втроем и пошли к крыльцу, на какое уж вышел Глинский, чтоб приветить гостей.

— Добро пожаловать, — приветствовал Михайла Ильич.

Бартенев не слушал того, что отвечали сваты, стоял за их спинами, прижимая к боку ларец. Думал мало, больше прислушивался к себе и к собственному сердцу, какое гулко стучало в груди. Однако через миг озлился: из дома вышел Андрей Глинский, обжог Бартенева яростным взором, нахлобучил шапку и кинулся за ворота.

— Это старшенький мой, — Глинский проводил взглядом сына, какой быстро зашагал вниз по улице. — Дела из дома гонят.

— Михайла Ильич, что ж гостей на пороге держишь? — попенял Кадников. — Мы ж не просто так, а по важному делу.

— Милости прошу, — Глинский пригласил в дом. — Честь немалая. Почитай весь Совет ко мне пожаловал. Вот уж не ведаю, к добру ли?

— Хитер, ой, хитер, — вступил Юсупов, проходя в переднюю. — А то ты не знаешь, с чем пожаловали.

— Так ведь всякое бывает, — довольно улыбнулся Глинский. — Ждешь с одним, а выходит другое.

Бартенев тяжко вздохнул, догадавшись, что трое поживших чародеев принялись разыгрывать сватовство по старинке: с шутками, иносказаниями и велеречивостью. Алексею пришлось смириться и покорно следовать традициям: молча пойти в гостиную, присесть на гамбургский диван и ждать, пока пожилые вдоволь натешатся. Впрочем, его настроение сменилось на хорошее: он почувствовал запах фиалок, поняв, что совсем недавно в комнате была Софья. О ней он и думал все то время, что сваты вели беседу. Бартенев смотрел на морозные узоры, что покрыли причудливой вязью оконные стекла и блестели в полуденном солнце. Вспоминал страшную ночь у Голубого ключика, понимая, что источником его отваги и силы была маленькая синеглазая девушка. Он не успел додумать до конца свою мысль, услыхав, что к нему обратился Глинский:

— Неволить Софью не стану. Пусть сама ответит тебе, Алексей Петрович. Нынче-то вон как, без согласия замуж ни-ни*. Так ты ступай в малую гостиную, она придет к тебе, а уж договоритесь иль нет, не ведаю.

— Благодарствую, — Бартенев поднялся с дивана, прихватил ларец и быстрым шагом покинул гостиную, оставив пожилых чародеев наслаждаться обрядом.

Он миновал коридор, отворил дверь малой гостиной, а войдя, поставил свой подарок на стол и принялся ждать. В тот миг, когда от волнения зашумело в голове, когда кулаки крепко сжались, на пороге показалась Софья:

— Бонжур, Алексей Петрович, — она изящно поклонилась, после выпрямилась и выставила ножку в прелестном башмачке, похваставшись и кружевом нижней юбки и блеском шелкового платья.

— И вам доброго дня, сударыня, — Бартенев сказал первое, что пришло на ум: Софья была ослепительно хороша собой, сияла счастливой улыбкой и здоровым румянцем щек.

— Оу, это мне? — она указала на столик. — Это же сватовской ларец. Любопытно, что вы туда положили, сударь. Неужели, нитки? Или кусок шелка? Ой, нет, там, наверно, книга, чтобы я стала такой же скучной как и вы.

— И когда же вы со мной скучали, Софья Андревна? — Бартенев и не хотел, но улыбнулся: она умела его развеселить.

— Ваша правда, — она покивала. — С вами, сударь, сплошные хлопоты и тревоги. То на кулачках деретесь, то огнем швыряетесь, а давеча и вовсе дом развалили.

— И все из-за вас, — попенял. — Жил себе спокойно, так нет же, явились и перевернули все вверх дном.

— Должно быть, поэтому вы и пришли просить моей руки, — она развеселилась, засмеялась и пошла к столику. — Можно?

— Изволь, синичка, — Бартенев с трудом удержался, чтобы не обнять барышню.

Она осторожно открыла ларец и долго разглядывала подарки, после робко потянулась за коробочкой, достала серьги и тепло улыбнулась:

— У моей матушки были серьги с турмалинами, — Софья прикоснулась пальцами к камням. — Спасибо, Алёша. Очень красиво.

— Не угодил? — Бартенев почувствовал печаль в ее голосе. — Что ты? Не рада? Мне или подарку?

— Я... — она умолкла, тем и напугала.

— Откажешь? — он крепко сжал кулаки. — Андрея выбрала?

— О, мон дьё, — она тяжело вздохнула. — Опять вы со своей ревностью. Я просто очень боюсь за вас. Если мы не сможем сделать Карачуна добрым дедушкой, то он явится за вами. И все из-за меня. Скажите, как прошел Совет? Согласились?

Бартенев с трудом понимал, что она говорит, однако, попытался сдержать свой гнев:

— Согласились. Все будет так, как мы задумали, — ответил спокойно, но через миг снова разозлился: — Софья, так ты дашь ответ?!

— Правда? Согласны? — она просияла. — А что это вы кричите? Вон и брови нахмурили, и кулаки сжали. Алексей Петрович, голубчик, не пугайте.

— Софья, — упредил голосом, — не шути. Да или нет?

— Страсти какие, — она прыснула смешком. — Да, говорю. Довольны?

— Не расслышал, — Бартенев мгновенно перестал злиться, ощутив радость, какая сделала его легким, словно перышко. — Скажите громче, Софья Андревна.

— Да! — крикнула и захохотала.

Бартенев поймал смешливую в объятия и крепко прижал к себе, а после услышал тихие ее слова:

— Алёша, я так боялась, что ты передумаешь и не придешь за мной.

— Ждала? — он жадно вдыхал запах ее волос.

— Очень, — она обняла его.

— Надеюсь, ждала не из-за сватовского ларца.

— Опять ты клевещешь на меня, — она вздохнула. — И за что я тебя люблю? Совершенно не понимаю.

Бартенев не ответил, но понял, что иногда слова не просто звук, а то, что может убить или подарить огромное счастье.

---

Жердяй — персонаж славянской мифологии, нечистая сила, очень длинный и худой дух, бродящий ночью по улицам.

Новогодней ночи — по указу Петра Первого новый год начали праздновать первого января.

Ларец — подарками жениха на сватовство обычно были ларчики с лентами, иголками, нитками, башмаки, серьги, пряжки, румяна, белила и другие женские радости

Без согласия замуж ни-ни — по указу Петра Певрого о заключении браков: родственники могли устраивать брачные союзы, однако, не имели права настаивать на согласии жениха или невесты.