Софья тихо спускалась по лестнице, прижимая к груди меховую шапочку: не хотела сердить опекуна и тревожить Веру, какую приставили к ней сразу после сватовства. Вдовая не оставляла ее ни на минуту: ездила с ней и в церковь, и в лавки, если в том случалась нужда. Не то чтобы барышня тяготилась эдакой заботой, но чувствовала несвободу, оттого и сердилась. Нынче Софья не выдержала и решилась на побег, и все от любопытства: третьего дня, аккурат к Рождеству, поставили на площади ёлку; Синод не дал согласия на угощения в новогоднюю ночь, сославшись на пост. Навешали на деревце пряников, орехов, а барышне жуть как хотелось посмотреть на сие хоть одним глазком. Верочка не пускала, говорила, что быть невестой, значит блюсти себя, не позорить жениха и семейство неуемным любопытством и жаждой веселья.

Софья не могла понять, отчего ей снова пришлось сидеть взаперти, вздыхала, уговаривала себя быть послушной ради Алёши, но смирение давалось ей с трудом и все потому, что было непонятным. Ей казалось, что беды позади, что ждет ее счастливая жизнь, полная событий и радостей, и ее затворничество, какое повторилось, печалило барышню, этому противилась ее натура — деятельная и непоседливая.

— Жертвой была — дома сидела, невестой стала — заперли, — ворчала Софья шепотом и кралась мимо двери малой гостиной, где любила посиживать Кутузовская вдова. — Месье Бартенев, где же вы? Уберегли от Карачуна, так окажите любезность, спасите от Веры Семённы.

— Софья Андревна, — раздался тихий шепот. — Я колымагу-то у крыльца поставил. Тикаем иль опять в дому весь день просидим?

— Ой, Герасинька, — барышня обрадовалась едва ль не до визга. — Миленький, свези на площадь. Мы туда и обратно! Мне б только ёлочку посмотреть.

— Чего ж только ёлочку? — подмигнул ушлый. — Там нынче калачей горячих продают и сбитня с кардамоном.

— Герася, бегом, — шепнула Софья и выскочила из дома. Краем глаза заметила в окошке малой гостиной Веру, потому и зашустрила к возку, какой мужик поставил поодаль от ворот.

— Софья! — вдова выбежала на крыльцо, кутаясь в теплую шаль. — Стой! Куда?!

— Верусечка, я скоро вернусь! — крикнула барышня и нырнула в колымагу, дверь которой услужливо приоткрыл Герасим.

— Эх, прокачу с ветерком! — ушлый прыгнул на облучок и подстегнул лошадь, та откликнулась на задор возницы и помчала.

— Герася, ох и достанется нам, — веселилась Софья, жадно разглядывая заснеженную улицу, и людишек, какие тянулись к площади. — А ёлка-то велика?

— Так сами увидите, — смеялся мужик. — Вон уж близко!

Софья нетерпеливо подпрыгивала на сиденьи, выглядывала в окошко, не замечая ни легкого морозца, ни того, с каким любопытством смотрели прохожие на пригожую барышню. И было чем полюбоваться: коса долгая, глаза синие, щеки румяные, да и мех кунтушека и шапочки — сердечный подарок Бартенева — блестел на январском солнышке, споря богатством с серебряной тесьмой на рукавах.

— Герася... — охнула Софья, увидев лесную красавицу: пышная ель, долголапая, припорошенная снежком, пестрела лентами, пряниками и свистульками.

— Ступайте уж, — Герасим остановил колымагу, соскочил с облучка и распахнул дверцу. — Как дитя, ей-Богу.

Софья птичкой выпорхнула из возка и мгновенно смешалась с толпой, какая гомонила на все лады: кто смеялся, кто кричал шутейно, а кто и чесал языками, сплетничая всласть.

— Барышня, — Герасим нагнал любопытную, — туда ступайте, туда.

— Куда? — Софья заметалась взглядом по толпе, а через миг увидела Бартенева. — Алёша...

Он стоял недалеко от изукрашенного деревца, хмурился и недобро поглядывал на людей, что обходили его стороной.

— О, мон дьё, — прошептала Софья нежно, — сегодня опять леший.

Сказала и замерла изумленно: Бартенев заметил ее и просиял улыбкой, что редко появлялась на его лице.

— Софья! — он уж пробирался сквозь толпу, торопясь к ней.

— Ой, нет, не леший, — прошептала опять барышня и засмеялась. — Алёша, голубчик, вы как здесь?

— Тебя ждал, — он взял ее за руку и потянул к ёлке. — Герасима послал, надеялся, что привезет тебя. Пять дней не виделись, тосковал.

— И я скучала, — она едва не плакала от счастья, глядя в темные глаза Бартенева, какие сияли пламенем. — Не чаяла встретить тебя, даже мысли такой не было. Да и откуда бы ей взяться? Верочка уморить меня решила. Туда нельзя, сюда нельзя.

— Софья, уговорился с попом, венчает через две недели, — Бартенев склонился к ней. — Тогда уж не будешь взаперти.

— Так ли? — она не поверила своим ушам. — Не станешь под замком держать?

— Стихию не удержишь, — говорил горячо. — Да и зачем? Хочу, чтоб счастлива была, хочу, чтоб смеялась. Взаперти угаснешь, а я вместе с тобой.

— Я так хочу тебя обнять, — призналась Софья.

— Синичка, уж поверь, я бы сей миг забрал тебя себе, — Бартенев бросил злобный взгляд на толпу. — Так ведь судачить станут, тебя огорчать.

— И тебя, — она кивнула и тяжко вздохнула.

— Меня? — он снова обернулся к ней и снова просиял улыбкой. — Мне все нипочем, пока ты так смотришь. Не отпускай моей руки, не оставляй, тогда я все снесу, слышишь? И сплетни, и мороз, и иную напасть, если вдруг случится.

— Месье Бартенев, не говорите таких слов, — Софья вздрогнула и бездумно потянулась рукой к своей шее, где под косой сияла метка жертвы. — Не призывайте беду, услышит и явится.

— О, мон дьё, — хохотнул Алексей. — И где та дерзкая девчонка, которая ничего не боялась?

— Пропала, — вздохнула Софья. — Это все из-за вас.

— Что я опять натворил? — он снова склонился к ней, щекотнув ее личико меховым воротником.

— Явились, — она посмотрела на него. — Я ничего не боялась, пока не узнала вас. Теперь боюсь потерять. Вы должны мне, месье Бартенев, за все мои тревоги.

— Все, что пожелаешь, — он обжег ее взглядом. — Ни в чем не откажу.

— Правда? — Софья забыла все свои волнения и лукаво улыбнулась, склонив голову к плечу. — Тогда мне калач и сбитня горячего.

— Изволь, — он кивнул. — Весь лоток?

— Весь, — она захохотала. — Детишек угостим, скажем, от Мороза Ивановича.

— Воля твоя, — он лихо заломил шапку и подмигнул.

— Ну так ступайте, — она указала муфтой на торговцев. — Или так и будете стоять и смотреть на меня?

— Гонишь?

Софья задумалась, поняв, что не хочет отпускать его даже на миг: ей нравился его взгляд, его улыбка и то, как горячо глядел на нее.

— Вы глаз с меня не сводите, — кокетливо улыбнулась Софья. — Хороша я? Признайтесь.

— Не знаю, что и ответить.

— Ну вот опять, — она всплеснула руками. — Как говорить, так вы сразу лешим делаетесь. Скажите, что хороша, что лучше меня никого нет.

— Ты и сама это знаешь, — Бартенев подошел близко. — Да, красавица, да, лучше тебя нет. Но одного ты не знаешь, и вот о том я тебе расскажу. Ты как Голубой ключик, синичка. Что б не случилось, всегда будешь дарить теплом. Рядом с тобой никто и никогда не замерзнет. Мне улыбнулась удача, ты выбрала меня. Видно, простил Господь все мои грехи и тобой наградил.

— И ты будешь всегда любить меня? Даже когда я стану совсем старой и некрасивой?

— Всегда.

— Экий ты неделикатный, — Софья опустила личико, стараясь не выдать своего волнения после его признания. — Сказал бы, что я всегда буду хороша собой.

— Обещаю, что научусь вдохновенно лгать, — он ехидно улыбнулся.

— Дикарь, право слово, — барышня топнула ножкой. — Назло тебе не состарюсь.

— Сделай милость, сдержи слово, — Бартенев подмигнул и ушел за калачами, оставив Софью среди толпы, какая веселилась возле ёлки. Вскоре послышался восторженный писк детворы и крики: «Дед Мороз!»

Софья обернулась, увидав как ставят под ёлку большого тряпичного Карачуна в синей долгой шубе и с румяными щеками, а рядом с ним маленькую куколку в белом платьице с синими глазками, светленькой пеньковой косой и веточкой в руке.

— Кострома*! — запищали детишки, а вслед за ними и все те, кто собрался на площади.

— Угощайся, синичка, — Бартенев подошел неслышно и протянул ей калач. — Горячий, согреешься.

— Смотри, Алёша, обреченицу под ёлку поставили. Кто ж догадался?

— Я, — Бартенев откусил от ее калача, какой она крепко держала в руке. — Подумал, пусть и о жертвах помнят.

— И деда Мороза ты? — Софья просияла.

— Вчера Семёну приказал, он и расстарался.

Она больше ничего не сказала и не спросила, стояла рядом с Бартеневым и с удовольствием ела немудреное угощение, глядя на веселых людей, на ребятишек, что с воплями носились возле ёлки, срывая с веток пряники и орехи. Софья чувствовала счастье и удивлялась тому, что смогла поймать этот миг. Она знала наверно, что запомнит этот день надолго.

— Алёша, мне пора, — она опомнилась, когда услыхала колокольный звон. — Верочка будет сердиться, да и дядюшка не похвалит за побег.

— Завтра уеду в Кинешму по делам, вернусь вскоре, — Бартенев поморщился. — Не хочу тебя отпускать.

— Так... — Софья вздрогнула и сморщилась: шею под косой обожгло и сильно.

— Вот же... — и Бартенев скривился, но встрепенулся и засучил рукав. — Синичка, метка пропала.

— И меня обожгло, — барышня потрогала шею. — Алёша, миленький, неужели Карачун отпустил нас?

— Отпустил, — Бартенев счастливо улыбнулся. — Принял наш подарок.

— И что теперь? — она растерянно смотрела на Алексея.

— Что? — он огляделся, после склонился к Софье и оставил на ее губах короткий поцелуй. — Меня ждать.

— А вдруг потеряешься по дороге? — барышня нервно засмеялась, не в силах поверить в счастливое избавление от Стужи.

— Даже не надейся, синичка, — Бартенев широко улыбнулся. — От такой красавицы никуда не денусь.

— Вдохновенно лжете? — захохотала барышня.

— Изо всех сил стараюсь, — засмеялся и Алексей.

---

Кострома — Название города — Кострома — по одной из версий, город носит имя языческой богини, которая послужила прообразом для сказочной Снегурочки. В славянской мифологии Кострома — богиня весны и плодородия. С её культом были связаны обряды «проводов Весны» и «похорон Костромы», которые устраивали в первой половине июня — они символизировали переход от весны к лету. Обычно в этих обрядах сжигают или закапывают в землю соломенное чучело, символизирующее Кострому, но есть и менее грустный вариант — когда богиню олицетворяет закутанная в белое молодая девушка с дубовой веткой в руках.