— Мною? — Бартенев нахмурился — Чем же не угодил?

Софья долго молчала, прежде, чем ответить, все не могла понять, чем заслужила его неприветливость и даже грубость. Но все ж нашлась с ответом:

— Не так я представляла нашу с вами встречу, сударь, — сказала искренне.

— Жизнь редко исполняет наши фантазии.

— И как понимать ваши слова? — Софья сдернула пуховый платок с плеч и кинула его на диван. То был жест обиды: она надела его для Бартенева, помня, что он нравился ему.

— А как мне понимать твое молчание? Да или нет: выбор невелик, — настаивал Алексей, став опять тем самым Щелыковским лешим, которого помнила Софья с первого дня знакомства.

— Месье Бартенев, — барышня выпрямилась, высоко подняла голову и гордо выгнула брови, — перед вами потомственная дворянка, к тому же — девушка. Или мне должно поклониться, улыбнуться и смириться с вашей грубостью? А что вы так смотрите? С ваших слов, я ветреная особа: вчера одна, нычне — другая. Тем днем вас обнимала, а сегодня — мило болтала с Андреем Глинским. Вы подумайте, прежде, чем брать меня в жены, подумайте.

— Софья, извести меня решила? — Бартенев был в ярости, да такой, какой барышня не могла в нем предположить.

— Всего лишь предупредить, сударь, — она сдерживала слезы. — Я теперь же уеду из вашего дома. Знаю, что обязана вам жизнью и долг свой верну во что бы то ни стало.

— Что? Не шути, синичка. Куда ты собралась?

— И напоследок: называйте меня Софья Андревна. Я вам никакая не синичка! И не тыкайте мне, это уж ни в какие ворота! — барышня перекинула косу за спину, развернусь и кинулась вон из гостиной.

Уже на пороге, Бартенев догнал ее и схватил за плечо, развернул к себе и легонько встряхнул:

— Опомнись, — зашептал горячо. — Софья, оставишь меня? Не мил? Не дорог тебе?

Она уж было собралась ответить, укорить его, высказать все, что шептала ей задетая гордость, но не смогла: Алексей, несмотря на грозный вид, был в отчаянии. Софья не поняла, не угадала этого сразу только лишь потому, что и сама гневалась. Обида застит глаза, наглухо закрывает уши, оставляя лишь язык, какой в безудержной злобе скидывает с себя дурные слова, что ранят больно и долго не забываются.

Софья, кипевшая обидой, уж подняла было руку, чтоб оттолкнуть Бартенева, однако не справилась с собой и своими чувствами: уронила ладошку на его грудь и тяжело вздохнула. Неотрывно смотрела в черные глаза Щелыковского лешего, видя его боль и понимая, что она тому причиной. Она судорожно искала слова, чтобы рассказать ему, что и сама обижена, но не нашла бы, если б Бартенев не спросил:

— Поедешь к Глинским? — он снова встряхнул ее. — К Андрею? Он позвал тебя, а ты согласилась? Говорил тебе о любви? Почему молчишь? Ответь!

Софья поняла все и сразу, мысль, метавшаяся в поисках слов, завершила тяжелый круг и вылилась в речь — пылкую, едва ли не отчаянную:

— Алексей Петрович, быть может, я наивна, спорить не стану. Быть может, молода, чтобы хорошо понимать людей. Жила отшельницей, видела мало, а надумала себе много и о мужчинах, и о любви. Но даже я, ветреная особа, в состоянии понять, что слова — пустой звук, если за ними не стоят дела, — она покачнулась: давешняя болезнь дала о себе знать.

— Софья, — Бартенев поддержал, не дал упасть, — что ты? Плохо? О чем ты? Что сказать мне хочешь? Не мучай, сделай милость. Что Андрей говорил тебе тогда у полога в Щелыково?

— Он говорил мне о любви, — она держалась за плечи Алексей, глядя на него и любуясь, изумляя саму себя. Ей хотелось смахнуть с лица Бартенева злость, провести пальцами по соболиными его бровям, какие он недобро хмурил, и прикоснуться губами к его губам, чтоб улыбнулся и не печалился более.

— И? — он перестал дышать, ожидая ее ответа. — Ты согласилась с ним?

— Он просил прощения, — Софья на миг прикрыла глаза, но после собралась с силами и сказала все, о чем шептало ее сердце: — Алексей Петрович, в Щелыково я пряталась за вашей спиной. Все, что я могла, это рыдать и молиться. Вы один встали меж мной и смертью, не оставили у проклятого колодца, не побоялись ни лютой смерти, ни того, что душа ваша останется навеки неприкаянной. Вы сделали это ради меня. А Андрей всего лишь попросил прощения. Он долгие годы жил со мной в одном доме, он знал, что я стану жертвой, и ничего не сделал. Скажете, он был связан обещанием, что дал своему отцу? Да, так и было. Пожалуй, он человек слова, и я об этом знаю. Но знаю и то, что вас, Алексей Петрович, это бы не остановило. Потому и говорю, что слова — это просто слова, если за ними нет поступка. И теперь уж позвольте мне задать вам вопрос, — Софья не сводила глаз с Бартенева.

— Спрашивай, я буду честен, обещаю.

— Как и всегда, — она едва заметно улыбнулась. — Алексей Петрович, ответьте, вы считаете меня совершенной дурочкой?

— Не понимаю, о чем ты...

— Вот и я не могу понять, как вы могли подумать, что я откажусь от вас, ради галантного пустозвона, — она умолкла, но смотрела прямо в глаза Бартеневу.

Софья, находясь в полном смятении, еще чувствуя горечь обиды, снова была изумлена, но теперь уж не своими чувствами, а тем, что отразилось на лице Бартенева: он замер, после вздохнул, будто вынырнул из омута, и в его глазах мелькнул яркий всполох надежды.

— Ты пойдешь со мной к венцу, только потому, что я спас тебя? — он снова рассердился: его темные глаза почернели и мрачно блеснули в полутьме гостиной.

А Софья облегченно выдохнула, понимая, что буря миновала. Она, будучи бойким и непослушным ребенком, хорошо угадывала момент, когда злость ее опекуна сходила на нет, и уже не боялась наказания. Удивительно, но она обрадовалась, улыбнулась и даже кокетливо похлопала ресничками:

— Может быть, может быть, — она лукаво улыбнулась и склонила голову к плечу.

На Бартенева стало страшно смотреть: он был вне себя. Но сквозь ярость Софья отчетливо видела отчаяние, которое он пытался скрыть.

— Если венчаешься со мной только потому, что считаешь себя обязанной, так не стоит. Я не Карачун, мне жертвы не нужны. Хочешь уйти, держать не стану. — Вопреки своим словам он крепко обнимал ее.

Софья вздохнула, понимая, что не дождется от него слов, какие хотела услышать: Бартенев остался самими собой, отдавая предпочтение ясности и практичности, а не красивым речам и признаниями. Однако и тут на помощь барышне пришла почившая тётка Ирина, советы которой она помнила крепко; та всегда говорила, что сила женщины в ее слабости.

— Ох... — Софья покачнулась и прикрыла глаза, сделав вид, что ей дурно.

— Синичка, что ты? — Бартенев мгновенно утратил весь свой грозный вид, подхватил на руки хитрую барышню и понес к дивану. — Ты нездорова, а я совсем тебя измучил.

Он бережно усадил Софью, схватил пуховый платок и укутал ее плечи, после опустился рядом на колено и взял ее ручки в свои:

— Воды? — он смотрел с тревогой. — Прикажу послать за лекарем.

— Спасибо, голубчик, мне уже легче, — нежно пролепетала она и откинулась на спинку дивана, чтобы показать стройную шею. — Не тревожьтесь, просто голова немного закружилась.

— И все ж надо бы послать за Столетовым.

Софья прикрыла глаза и обреченно вздохнула:

— Сударь, вы совершеннейшее бревно, если только речь идет не об Андрее Глинском, — высказала и села прямо. — Честное слово, лишь из-за него вы становитесь Костромским ревнивцем и хотя бы как-то проявляете свои чувства. Вам сложно сказать мне, что любите? Всего несколько слов, Алексей Петрович, на большее я даже не рассчитываю. Поверьте, я их запомню на всю жизнь.

Бартенев смотрел на нее внимательнейшим образом, в его взгляде плескались настороженность и недоверчивость:

— Вижу, тебе полегчало. И как-то уж очень скоро. Признавайся, маленькая интриганка, шутить изволила?

— О, мон дьё, — она закатила глаза. — Алексей Петрович, я в допросной?

— Молодец, синичка, ничего не скажешь. Меня едва удар не хватил, а ты упрекаешь?

— Так не хватил же, — она пожала плечами и лукаво улыбнулась.

— И глаза хитрющие, — попенял он, улыбнувшись. — Софья, тебе слова нужны?

— Нужны, Алёша, — она проказливо улыбнулась, сморщив носик. — Мне совсем немножко.

— Софья, я так сильно тебя люблю, что делаюсь полным дураком, — тихо сказал Бартенев. — И беда в том, что я этим счастлив. Я никогда не размышлял о любви, не понимал ее сути и природы, думал, что она слепа. Отчасти это правда: не мы решаем кого любить, само собой получается. Но скажу так: если бы мог сам выбирать, выбрал бы тебя.

— Правда? — Софья просияла счастливой улыбкой. — И готовы терпеть ужасную меня?

— Готов, синичка, — он уверенно кивнул. — В моей жизни было слишком мало праздников, а с тобой их будет слишком много. Но это лучшее, что я могу пожелать для себя.

— Уж будьте спокойны, голубчик, это я вам устрою, — она прыснула смешком.

— Это твой ответ? — он опалил ее горячим взглядом. — Готова быть рядом и каждый день превращать мою жизнь в хаос?

Софья не отказала себе в удовольствии помучать Бартенева: она оглядела богато убранную гостиную, полюбовалась немного на огонь в камине и только потом посмотрела на него.

— Вот придёте завтра свататься и узнаете, — она с трудом удержалась, чтобы не показать ему язык. — Неприлично, сударь, спрашивать о таком девицу, не узнав прежде, что об этом думают ее родственники.

— Ошибаешься, — Бартенев поднялся сам и поднял Софью, потянув ее к себе. — Вот сейчас будет неприлично.

Через миг Софья оказалась в объятиях Бартенева и почувствовала на своих губах жаркий его поцелуй. В нем не было прежней горечи от близкой смерти, одна лишь незамутненная радость бытия, счастливой молодости и сладость, какая совсем не казалась греховной. Софья забылась, потерялась, чувствовала горячие руки Бартенева, что скользили по ее телу в смелой ласке. Колени ее подогнулись, и если бы не Алекей, она бы упала: он держал крепко и целовал жадно, не встречая сопротивления, но отзываясь на ее ответный порыв.

— Ох, простите, — раздался удивленный голос Кутузовской вдовы. — Не ко времени я, должно быть...

— Вера, — Софья мгновенно вынырнула из сладкого дурмана и, смутившись, отступила на шаг от Бартенева. — А мы тут...

— Видала, что вы тут, — обычно добрая Вера глядела сердито. — Алёша, не ждала от тебя такого. Стыдно должно быть. А ты, Софинька?

— Полно, Вера Семённа, — Бартенев вышел вперед и заслонил собой смущенную барышню. — Завтра сватовство, так...

— Дружочек, и все ж, прошу блюсти себя, — вдова скрестила руки на груди. — Софья, ступай в свои покои. Поутру провожу тебя в дом Глинских.

— Вера, послушай... — начал было Алексей.

— Слушать ничего не стану, — вдова была неумолима. — Софья, ступай.

— Иду, — вздохнула барышня и двинулась к двери. — Ой! Совсем забыла! Алексей Петрович, мы тут с Верой измыслили, как сделать Карачуна добряком.

— И как же? — Бартенев снова тревожил горячим взором.

— Ёлка, — Софья улыбнулась, но через миг уже опасливо косилась на вдову. — Император повелел украшать дома еловыми ветками, а это уж совсем странно*. А мы вот подумали, отчего же ветками, а не целым деревом? И не в доме, а у ворот. И навешать на ветки угощений. Пряников всяких, баранок. И сказать детишкам, что гостинец принес дед Мороз Иванович.

— Ёлка*? — Бартенев встрепенулся и прикоснулся к запястью, где все еще сиял знак Карачуна. — Это очень и очень неплохо. Хороший знак. А отчего же детишкам?

— А хорошее помнят долго, — улыбнулась подобревшая Вера. — А после ждут, когда повторится.

— Вот-вот! — поддакивала Софья. — И всякий год в середину зимы такую ёлку ставить. Все будут ждать, когда наступит праздник и придет Мороз Иванович с гостинцами. Как вам такая идея, Алексей Петрович?

---

Еловыми ветками — Пётр I провёл реформу празднования Нового года в России, перенеся дату с 1 сентября на 1 января с целью сблизиться с европейскими соседями и привить их традиции. Одной из традиций стало украшение домов еловыми ветками, однако, в России не прижилась: еловым лапником устилали путь умершего, чтобы облегчить страдания его души, покидающей землю

Ёлка — ель с древних времен почиталась славянами. У нее была не слишком хорошая слава, однако, многие считали ее символом мироздания, а потому, когда кто-то умирал, отрывали от нее ветку. Целое же еловое дерево имело позитивное трактование.