Сознание возвращалось к Бартеневу неохотно: он цеплялся за изумительно сладкий сон, в каком он обнимал Софью, а она отвечала ему лучезарной улыбкой и гладила ласковой ладошкой по щеке. В тот миг, когда он склонился целовать ее гибкую шею, она засмеялась и развеялась дымкой, превратив мир вокруг Алексея в гулкую пустоту, полную тоски.

Бартенев дернулся, захотел крикнуть, но не смог и увяз в болоте, какое цепко держало его в своих тесных объятиях. Он было принялся барахтаться, но услыхал тихий шепот, каким обычно разговаривают у постели больного:

— Двое суток уж спит. Видно, Карачун выпил его подчистую. Ну да ничего, посидим рядом, да, Митька? Глядишь, пополнится.

— Батя, так не родня мы ему, — послышался второй голос.

— Так, да не так. Мы чародеи в двенадцатом колене, а Бартенев — в пятнадцатом. Нам и такое по силам. Ты, Митька, помолчи, посиди смирно. Должны мы ему за Сонюшку.

Алексей никак не мог открыть глаза, то пропадал во сне, то возвращался в мир, после оставил попытки и просто слушал, понимая, что силы прибывает, однако, медленнее, чем хотелось бы.

— Софью тут оставлять никак нельзя, — снова раздался тихий голос того, кого называли батей. — Здесь, конечно, Вера Семённа, но Бартенев-то холостюет.

— Так все уж знают, что спаслись от лютой смерти и Стужу одолели. Нет, бать, Бартенев и Софья нынче триумфаторами. К таким грязь не липнет, — отвечал Митя-сын.

— Да не о том я, — раздраженно ответил отец. — Андрейка сердится. Сидит возле синичкиной спальни, караулит. Видно, вскоре попросит сватать ее для себя.

После этих слов Бартенев понял, кто именно сидит у его постели. Он разозлился, крепко сжал кулаки и открыл глаза, вынырнув из полусна, а через миг поднялся с подушки и сел, разглядывая Михайлу Глинского и его младшего сына, Митю.

— Батюшки святы, — вздрогнул опекун барышни Петти. — Алексей Петрович, напугали. Уж не мы ли вас разбудили?

Бартенев приготовился высказать все, что думает о Глинских, а особенно — об Андрее, который, со слов Михайлы Ильича, караулил Софью у ее спальни. Однако сдержался и даже поздоровался:

— Доброго вечера, — кивнул, посмотрев в окно. — Как Софья Андревна? Пришла в себя?

— Пришла, сударь, пришла, — закивал Глинский. — Лекарь был в полдень, наговорил умного, да все свел к одному: нужно побольше спать. Порошок какой-то ей дал, а она и уснула.

— Тогда не следует ей мешать, — Бартенев нахмурился.

Глинский сморгнул, видно, удивившись Алексеевой неприветливости, однако, ответил:

— Мы незваными гостями, уж не обессудьте.

— Гостям рад, — Бартенев свел брови к переносице, не в силах принять новости об Андрее, а уж тем более — о близком его сватовстве к барышне Петти.

— Мы за Софью тревожились, — осторожно встрял в разговор младший Митя. — Да и вы без сил.

— Благодарю, я здоров, — Бартенев встал с постели: — Семён! Умыться!

Глинские переглянулись и засобирались, поняв неоднозначный намек Бартенева.

— Алексей Петрович, так мы другим днем Софью заберем. Дай вам Бог, приютили синичку нашу, — Глинский благодарил искренне, от сердца. Жаль, Алексей не принял дружеского расположения, чувствуя болезненные уколы ревности.

— Софья Андревна останется здесь столько, сколько понадобится, — хмурый Бартенев взялся за шлафрок и накинул поверх рубахи.

— Алексей Петрович, с какой же стати? — Глинский выпрямился и смотрел удивленно. — У нее есть дом, семья. Отчего ж ей вдруг у вас оставаться? Чай, не родня.

Пока Бартенев пытался найти повод, в дверь влез Семён и засуетился: поставил кувшин с водой, вытащил чистую рубаху и штаны.

— Так мы пойдем, Алексей Петрович, — Митя поклонился. — Спасибо за сестрицу, не дали пропасть.

— Ступай, Митька, — Глинский подтолкнул сына к двери, потом зыркнул на Семёна, мол, уйди, а тот послушался и вышел.

— Дело какое-то? — Бартенев ждал ответа.

— Дело, Алексей Петрович, — Глинский насупился. — Софью позорить не дозволю. Чтоб девица да в чужом доме, да при холостом? Не будет этого.

— Когда отправляли ее в Щелыково, об этом не думали? Так отчего сейчас вспомнили? — не сдержался Алексей. — Михайла Ильич, я знаю вас как человека уважаемого, уверен, что отдали ее в жертву не по своей воле, но поверьте, в моем доме ей ничего не угрожает. Здесь моя вдовая родственница, приличия соблюдены. Если же репутации Софьи будет нанесен урон, я отвечу за все. Завтра Совет, так вот после хотел ехать к вам, просить ее руки для себя.

Глинский посмотрел недобро:

— Скажу так, Алексей Петрович: неволить ее боле не стану. Посватаетесь, так ее первую спрошу, пойдет за вас иль нет. Отдали ее Карачуну не спросив, да тут же в жены по сговору? Нет, этому не бывать.

Бартенев не то чтобы сник, но задумался и крепко: Софья никогда не говорила о любви. Она радовалась ему — он знал это наверно, — она искала у него защиты, кокетничала и даже целовала, однако, все это можно было счесть проявлением юности и свойственному ей любопытству. Алексей подумал и о тревоге, в которой жила барышня последние дни, помножил ее на все проявления и пришел к неутешительному выводу: его мечты могли не совпасть с ожиданиями Софьи. Последним ударом стало понимание, что она никак не ответила на его слова сделать ей предложение о замужестве.

Бартенев прошелся по спальне, чувствуя на себе тяжелый взгляд Глинского, остановился у окна и ответил просто:

— Согласен. Пусть выберет сама, — пристукнул кулаком по стене. — Но нынче она останется здесь, наберется сил, а завтра уж..

— Поутру приеду за ней, — Глинский поклонился. — Дай тебе Бог, Алёша, за то, что спас мою синичку. Век не забуду. Так не прощаюсь, завтра свидимся.

— До встречи, Михайла Ильич, — поклонился и Бартенев, проводил взглядом опекуна Софьи и снова задумался.

Вскоре вернулся слуга, и Алексей начал допрос:

— Что Софья Андревна? Проснулась?

— Никак нет, — покачал головой Семён. — Пополудни, когда пузатый лекарь ушел, собралась было к вам, да Глинские нагрянули. Уложили в постель, велели горячего подать, да барышня поела, как птичка поклевала, а потом снова уснула. Поверьте моему слову, лекарь тот — колдун зловредный. Где это видано, чтоб спать день напролет?

Семён болтал обо всем, помогая обиходить хозяина: подал умыться, гладко выскоблил щеки, принес чистого и долго оправлял на Бартеневе одежду. Все это время Алексей пропадал в мыслях о Софье, вспоминая ее слова, сказанные у Голубого ключика: «С чего вы вообще взяли, что нужны мне? Вы и раньше-то мне не нравились, а теперь — и подавно». Он понимал, что все это было заботой о нем, однако, сомнения родились, и их ядовитая горечь печалила и заставляла злиться.

— Довольно, — Бартенев положил руку на плечо верного слуги. — Ступай, Семён. Спасибо тебе.

— Алексей Петрович, велю подать пирога. Нынче стряпуха расстаралась.

— Подай, — рассеянно кивнул Бартенев, почувствовав голод. — Как только Софья Андревна проснется, скажи мне. Вера Семённа с ней?

— А где ж ей быть? С ней. Вот хорошая женщина, добрая. И собой недурна, не старая еще, — улыбнулся слуга и ушел, оставив хозяина одного.

Бартенев некоторое время метался по спальне, после не выдержал и пошел к покоям барышни. На пороге встретилась ему Кутузовская вдова и преградила путь:

— Дружочек, ну как ты? — Вера коротко обняла его. — Ты уж дай Софиньке поспать. Столетов просил не тревожить, сказал, что сон на пользу. Она почти оправилась. Проснется, тогда ужо и поговорите.

— Вера, спасибо тебе за заботу, — Бартенев заглянул в спальню с порога, увидев Софью, укрытую одеялом и ее тонкую руку, что лежала поверх. Ее волосы разметались по подушке, украсив лучше всякого кружева.

— Ступай, дружочек. Велю тебе поесть, — она крепко притворила дверь и повела Алексея за собой.

— Вера, послушай, — начал Бартенев, когда вдовая усадила его за стол, — тебе нужно устроить свою жизнь.

— Гонишь меня, Алёша? — Вера вздрогнула.

— Никогда, — он протянул руку и положил ее на плечо женщины. — Но подумай сама, как ты останешься, если я холост?

— Твоя правда, — Вера сгорбилась, будто силы ее покинули.

— Вниз по улице жил купец Ржанцов, тем годом и овдовел, и сына похоронил. Подался к братие в Ипатьевский. Дом его пустует, он крепкий, небольшой. Для вдовы в самый раз.

— Ты об чем, дружочек? Не пойму...

— Выкуплю для тебя. Рядом буду, одна не останешься, пока я жив.

— Алёша, так ли? — Вера встрепенулась. — Для меня?

— Третьего дня отведу тебя, сама увидишь, — Бартенев улыбнулся тепло. — Завтра никак.

— Пойдешь к Глинским просить для себя Софиньку? — вдовая ожила, зарумянилась. — Дай Бог, сложится. Боюсь сглазить.

— Пойду, — не стал врать Алексей. — Если отдадут, так, может, с нами останешься? Не захочешь — дом твой, живи спокойно. Тебе выбирать.

Вера вздохнула раз-другой да и заплакала тихонько, как умела только она: молчаливо и смиренно.

— Алёша, за всю мою жизнь никто не дал выбрать, — вздыхала добрая. — Одна не жила, все под кем-то ходила. То матушка с отцом наставляли, то муж, то Василь Иваныч. Чужим умом думала, чужой волей понукалась. Кто я есть сама — знать не знаю. Тебя и Софиньку люблю, как родных, но все ж, хочу своим домом жить.

— На том и порешим, — Бартенев взял Веру за руку и почтительно поцеловал. — Но знай, мой дом всегда открыт для тебя.

— Спасибо, дружочек, — вдовая прикоснулась губами к его лбу. — Стало быть, теперь вы моя семья.

— Я — да, — Бартенев нахмурился. — Софья — не знаю.

— Думаешь, не согласится пойти за тебя? — удивила Вера.

— Вера...

— Спроси ее, — покивала добрая. — Спроси прежде, чем идти к Глинскому.

Бартенев не ответил и принялся за еду. Умолкла и Вера, за что он был признателен ей больше, чем за пирог и горячий ягодный взвар, какого она подлила в его чашку.

Много время спустя, когда за окном сгустилась темнота, и посыпались крупные хлопья снега, Бартенев вышел в гостиную и встал возле камина, глядя на огонь. При всем своем внешнем спокойствии, Алексей полнился тревогой, потому и злился: не любил чувствовать себя слабым и беспомощным.

— Сколько можно спать? — ворчал он, сжимая кулаки. — Честное слово, Софья, ты послана мне, чтобы испытывать мое терпение. Может, ты кара Господня?

— Разумеется, кара, — послышался голосок барышни: тихий, но невыносимо ехидный.

Бартенев круто развернулся, увидев на пороге гостиной Софью. Он уж было собрался подойти к ней, но замер, разглядывая очаровательную девушку: нарядное домашнее платьице, пуховый платок, который так красил ее и добавлял нежности, длинную косу с пушистым кончиком и изумительно синие лукавые глаза.

— Вижу, оправились, сударыня? — он разозлился, неожиданно для себя самого. — Как побеседовали с Андреем Глинским? Он был достаточно галантен?

Софья изумилась: ее глаза широко распахнулись, пуховый платок сполз с плеча.

— Алексей Петрович, что это вдруг вы об Андрее?

Бартенев подошел к барышне и грозно нахмурился:

— Отчего же вдруг? Вы много рассказывали о нем и его желаниях, — сказал не без злости, но тут же пожалел об этом: хрупкая Софья вздрогнула, подалась от него. В тот миг Бартенев заметил то, чего не увидел раньше: она исхудала, стала тоньше, изящнее.

— Сударь, похоже, вы не совсем здоровы, — пролепетала она.

— Здоров, — прошептал Бартенев и крепко обнял девушку. — Как ты сама, синичка? Плохо тебе? Не оправилась?

— О, мон дьё, — выдохнула она. — Алексей Петрович, задушите. Решили извести меня вместо Карачуна? Так вам почти удалось.

— Веселитесь?

— А нужно плакать? — она прыснула коротким смешком.

— Я такого не говорил, — Бартенев прижался щекой к ее макушке, вдыхая запах фиалок.

— Вы ничего не говорили, только ругались, — попеняла Софья. — Выспались? Я боялась за вас очень.

— Ты стала совсем маленькая, — Бартенев обнимал хрупкие ее плечи. — Голодна?

— Нет, совсем нет, — она снова засмеялась. — Сударь, так почему говорили об Андрее? Неужели ревнуете? Как это мило с вашей стороны.

— Сударыня, а есть повод для ревности? — Бартенев выпустил Софью из объятий и теперь внимательно смотрел в ее глаза.

— Даже и не знаю, — она похлопала ресницами. — Я же не виновата, что хороша собой, что все смотрят и любуются.

— Вопрос не в том, что смотрят на вас, а в том — на кого смотрите вы.

Улыбка Софьи померкла, глаза, что миг назад сияли кокетством, потемнели:

— Сударь, хотите сказать, что я ветреная особа?

— Хочу услышать, что это не так.

— Алёша, ты шутишь сейчас? — она заметно огорчилась. — Ты ведь не всерьез?

— Софья, я очень серьезен, уж поверь, — Бартенев взял ее за руку и потянул к себе. — Я говорил тебе, что собираюсь просить твоей руки. Ты ничего не сказала мне. Ответь сейчас.

— Ответить? — она выдернула руку из его пальцев и задумчиво склонила голову к плечу. — И как ответить, если не было вопроса?

— Ты просто издеваешься надо мной, — Бартенев сжал кулаки. — Ладно, я спрошу. Софья, ты согласишься стать моей женой? Услышала? Довольна?

— Нет, не довольна, — она нахохлилась и отвернулась.

— Чем недовольна?

— Вами, Алексей Петрович!