— Софья, крепись, — Бартенев уж видел свет, какой лился из окон Щелыковской усадьбы. — Еще шагов с полсотни.

— Иду, Алёша, — барышня поскользнулась и едва не рухнула.

— Держу, — Алексей подхватил тоненькую на руки и понес к теплу.

Знал, как тяжко приходится Софье, сам с трудом держался на ногах, но радость победы и удачного избавления от скорой смерти, придавала сил.

— Сударь, оставьте, я сама, — барышня затрепыхалась, но не осилила и просто обняла Бартенева за шею, прижавшись к нему, словно выискивая тепла.

— Скоро уж, — Алексей крепче обнял девушку. — Потеплело чуть, и на том спасибо. Как ты, синичка? Озябла?

— Нет, тепло, — она прижалась лбом к его щеке, от того Бартенев вздрогнул: уж очень горячей была Софья.

— Простыла, — испугался, — простыла совсем.

— Нет, совсем нет, — она успокаивала, но тихо и вяло. — Это от радости, должно быть.

Бартенев ускорил шаг, стараясь не упасть: луна скрылась, свет ее уж более не разгонял мрака морозной ночи. Алексей с трудом разбирал дорогу в темноте, глядя на светлые окна дома Кутузовых, но собрал последние силы, добрел до ворот и устремился к крыльцу, а там встал как вкопанный: дверь отворилась, из нее выскочила Ксения.

— А ну стой! — За ней поспешал Герасим. — Это Софьи Андревны! Воровка, отдай!

— И где твоя Софья, а? — огрызалась кикимора. — А и сама знаю! На дне колодца! Вон, мороз-то ослаб, стало быть, принял жертву!

— Я тебе шею сверну, курица щипаная! — Герасим ухватился за юбку Ксении, какую Барнетев помнил: ее Софья надевала к ужину.

— А вот это видал? — кикимора сложида кукиш и протянула мужику. — Пшел отсюда, лапотник! Ступай пешим, не сдохни по дороге!

— Что за крик?! — вышел сам Кутузов в богатой шубе до пят. — Эй, кто там есть?! Гони Гераську со двора!

Бартенев осторожно поставил Софью на ноги, и вышел к свету:

— Дядька, шуба-то моя не жмёт? — спросил грозно.

— Господи, спаси и сохрани, — пискнула Ксения и осела на ступеньки. — Мертвяк!

— Барышня! — Герасим отцепился от юбки и кинулся к Софье. — Слава тебе, Господи!

— Герасинька! — девушка нашла в себе силы шагнуть к мужику и обнять. — Живая, живая, не тревожься.

— Молился, — всхлипнул Герасим, бережно обняв хозяйку. — Всю ночь у иконы стоял.

— А Верочка где же?

— Заперли, ироды. И ее, и Настьку.

Бартенев уже не слушал, о чем говорили меж собой Герасим и Софья, смотрел на Кутузова и понимал: еще миг и не стерпит, треснет по лбу жадного. А тут как назло вылез из дома Федор.

— Бать, камзол-то Лёшкин ровно по мне, — сказал младший, оправляя на себе дорогую одежку, а после увидал Бартенева: — Свят, свят!

Алексей чудом сдержал гнев, обернулся к Герасиму и приказал:

— Запрягай колымагу Кутузовскую, печурку в ней разожги*. Веру с Настей отопри, скажи, пусть складывают пожитки. И торопитесь, чтоб через четверть часа все было готово. Если что, все бросай, налегке уедем.

— Все уж уготовлено, Алексей Петрович! Если б кикимора энта не спёрла сундук барышни, так я б Веру Семённу выцарапал и дёру! Я мигом лошадей выведу, мигом! — Герасим бросился в дом, а по пути нарочно толкнул плечом Кутузова, какой отлетел к стене.

— Алёша, как же ты... — хозяин всхлипнул. — Не отдал ее? Стужу ждать? Ведь сдохнем все...

— Сдохни, — пожелал Бартенев дядьке. — Не огорчусь. Стужа более никогда не наступит, в тебе, лешак, надобности нет.

— Алёша, племяш... — заскулил Кутузов, отползая от Алексея, какой наступал. — Ведь родная тебе кровь, пощади...

— А ты меня пощадил? — Бартенев навис над дядькой. — Софью пожалел?

— Не бери грех на душу, — умолял хозяин.

— Не возьму, — кивнул Алексей. — Обещал дом твой развалить, так слово сдержу. Людей выводи, иначе сгинут под обломками.

— А где ж мне жить? — Кутузов с трудом поднялся на ноги. — И на что? Нет ведь деньжонок-то.

— Не моя печаль. Оставлю тебе большой амбар, там семейство и устроишь, если иного нет. Может, тогда лень с тебя сползет.

— Ой, мамоньки... — Ксения зарыдала. — Алёша, а кто ж мне теперь приданого даст?

— Минута у тебя, — пригрозил Бартенев и обернулся на Софью, какая стояла у ворот, прислонившись спиной к створке. — Полминуты.

Суета поднялась страшная! Дворовые носились очумело, таская мешки и сундуки, Кутузов орал, Ксения скулила, Герасим же сквернословил, подталкивал в спину Алексашку с подбитым глазом. Через миг вышла из дома Вера, за ней — поспешала Настасья, и обе добавили крика, увидав Бартенева, а после бросились к Софье и взяли ее под руки.

Бартенев внимательно проследил за уходящей барышней, успокоился, зная, что она в добрых руках, а после сжал кулаки, какие налились огнем:

— Уходи, — приказал Кутузову.

— Моё! — тот упирался, вцепившись в крылечный столбушок. — Моё! Не отдам!

— Воля твоя, — Бартенев разжал кулаки и кинул в постылый дом мощное заклятие «Таран».

Крыша вздрогнула, пошла трещинами и сползла, как скорлупа с яйца. Со стен полетела каменная крошка, а из распахнутых дверей послышался грохот: стены рухнули, свет погас, а над руинами взвилась пыль, какая надолго повисла в морозном воздухе. Вскоре снова послышался треск: оба флигеля сложились, укрывшись собственными крышами и став похожими на плоские коробочки. А после по двору бывшей усадьбы заметались люди с фонарями, послышался плач, вой и испуганные вопли.

— Родька! — позвал Бартенев.

— Туточки, — мужик подлез сбоку, угодливо поклонился.

— Людей на подводы сажай. К утру будут в моей деревеньке под Кинешмой. Там Нифонт старостой, скажи, я велел поселить в двух крайних домах. Уместятся. Зерна пусть отсыпет, иного прокорма даст, чтоб дожить до нового урожая.

— Это мои люди! Мои холопы! — Кутузов с выпученными глазами, бежал к Бартеневу.

— Считай, за долги забрал. Упрёшься, стрясу с тебя и Щелыково.

Бывший хозяин усадьбы, первый лешак Российской империи умолк, схватился за голову и сел прямо на землю. Через мгновение послышался его тихий вой и причитания, каким вторила Ксения, а вслед за ней — и Фёдор. Алексашка держался за подбитый глаз и сквернословил.

Бартенев выдохнул, надел рукавицы и плотнее запахнул теплую шубу. После натянул шапку на лоб и стал ждать колымагу, какая не замедлила: на облучке сидел Герасим.

— Сударь, готовое все! — крикнул мужик. — Скорее бы из этого адского места съехать!

— Софья где? — забеспокоился Бартенев.

— Вон! Ведут! — Герасим указал. — Яшку вашего я запряг, вы верхами или в колымаге?

— Верхом, — Бартенев неотрывно смотрел на свою синичку, укутанную в шубу до пят. — Темень, впереди поеду, чтоб не увязли.

— Добро, — Герасим соскочил с облучка, отворил дверцу колымаги и подсадил в нее женщин: молчаливую Софью, щебетавщую Кутузовскую вдову и Настю, какая прижимала к себе узелок с пожитками.

Когда все уселись, Бартенев махнул рукой, приказав выезжать за ворота, сам же остался, глядя, как подводы с людьми тяжко выползают во двор.

— Родька, головой отвечаешь. Если хоть одного заморозишь в пути, шкуру с тебя спущу. Детей в середину сажай, с краю замерзнут. Возьми деньгу, передохнете на постоялом дворе у Старосельского, — Бартенев кинул золотой слуге. — Нифонту скажи, чтоб написал мне.

— Все исполню, Лексей Петрович, — кланялся мужик. — Дай тебе Бог.

Алексей проводил взглядом груженые телеги, сел в седло и повернулся было уехать, но задержался, обернувшись к разрушенной усадьбе. Ждал, что накатит грусть, все ж, прожил в доме немало, но не случилось: унялся, успокоился, будто скинул с плеч тяжкую ношу и вздохнул легче. Если б не страшная ночь, не жуткий испуг за Софью и не битва с Карачуном, Бартенев бы радовался, что все удалось. Но сил не было, руки слушались плохо, глаза слипались, а мысли ленились, увязнув в усталости, как мухи в меду.

— Софья, — напомнил он сам себе и тронул верного Яшку, вывел его за ворота, какие одиноко стояли в разрушенной усадьбе.

Бартенев догнал колымагу, повел коня вровень с дверцей, склонившись так, чтоб увидеть свою синичку, а она сама приникла к оконцу и улыбнулась светло. От этого Алексей стал рад, выпрямился и уж более не думал об усталости, о тяжкой ночи и о том, что сотворил. Иным разом, ругал бы себя, но теперь совесть его промолчала, и он понял, что правда на его стороне. Тем успокоился и вывел Яшку вперед колымаги.

Ночная темень, будто сжалившись над путниками, чуть отступила, выпустив из-за облаков полную луну. Снег сиял, освещая путь, утоптанная дорога стелилась под копыта лошадей и не предвещала ни сугробов, ни поваленных деревьев. Оттого и добрались скоро до постоялого двора Соболькова, какой виделся пустым и безжизненным.

— Попрятались от Стужи, — кивнул с облучка Герасим, укутанный в тулуп. — Алексей Петрович, да что нам тут? Лошади у нас свежие, накормлены. Дровишек для печурки есть. Может, ходу? До утра домчим до Лопушков, а там ужо и роздых.

— Едем, — Бартенев принял решение, махнул Герасиму рукой, а сам опять подобрался к оконцу колымаги, в надежде увидеть Софью. Не случилось: вместо барышни выглянула Кутузовская вдова и посмотрела тревожно.

— Что? — Бартенев сдвинул шапку и склонился с седла. — Что, Вера?

Вдовая приоткрыла оконце и зашептала:

— Плохо, дружочек. Софинька в горячке. Простыла наша птичка. Я укутала ее, а не надо бы, а то и вовсе сгорит. Алёша, быстрее бы до дома, лекаря бы.

— Поторопимся, — Бартенев сжал зубы, отгоняя от себя отчаяние. — Вера, прошу тебя...

— Не тревожься, смотрю за ней.

Алексей снова склонился, увидел Софью, что прикрыв глаза, лежала на шубе. Заметил и яркий румянец на ее гладких щеках, и горестно изогнутые брови, и тонкую руку поверх блестящего меха.

Накатил страх, да такой, который делает волосы седыми, а после — ярость: боялся Карачуна, а теперь мог потерять Софью и без него.

— Гони! — крикнул, едва ли не отчаянно. — Гони!

— П-а-а-а-шл-и-и! — Герасим подстегнул коней, а те послушались и помчали.

Рассвет застали уж на тракте: Герасим, сжав челюсти, смахивал с бороды налипший иней, ругался и гнал уставших лошадей. Бартенев и сам едва держался, но уповал на выносливость Яшки и на свои оскудевшие силы.

— Герасим, загоняй на постоялый двор к Лопушкову!

На общем подворье Бартенев швырнул золота, приказав новых коней. С болью в сердце расстался с выбившимся из сил Яшкой, взяв для себя незнакомого вороного, какой показался ему крепким.

— Алёша, — послышался тоненький голосок барышни.

— Синичка, что ты? — Бартенев поторопился к девушке, которую вывели из колымаги. — Что?

— Не тревожьтесь, я чуть простыла, — говорила с запинкой, утешая его. — Мне б умыться...

— Дружочек, мы только на двор и обратно, — Вера крепко держала барышню. — Попроси питья теплого, прикажи, чтоб не горячее. На меду надо бы.

— Софья... — Бартенев смотрел за девушку.

— Не бойтесь, я выдержу, — прошептала она и натужно вздохнула. — Долго ль еще до Костромы?

— К полудню будем, — он не удержался, поправил выбившийся из-под шапочки светлый локон барышни.

— Сударь, люди кругом, — она, несмотря на горячку, смутилась и потупилась.

— Тебе не все ль равно?

— Вы такой бледный, — она заметно огорчилась. — И колючий, должно быть.

— Ну уж простите, Софья Андревна, не до бритья. Не собирался я на ассамблею, — Бартенев потрогал свою щеку, на какой проступила щетина. — Да и склянки с духами нет при мне.

— Могу одолжить, — она слабо улыбнулась. — Фиалковые подойдут?

— Избавьте, — он поднял руки. — И не стойте не холоде. Вера Семённа, уж пригляди.

— Настя, за мной ступай! — приказала вдовая и повела Софью.

Бартенев прислонился спиной в бревнам постоялого дома, глядя на Герасима, какой шел по двору, держа в вытянутых руках кувшин.

— Глотните-ка. Кружка за пазухой. Иль побрезгуете?

— Не до политесов. Хоть из копыта, — Бартенев достал выщербленную кружку и подставил ее Герасиму. Выпил теплого и отдал посудину мужику, какой и сам глотнул.

— Идут, — мужик поднял ворот тулупа. — Ехать надо.

И снова была заснеженная дорога, редкие дома по обочинам и тугие столбы печного дыма, какие стремились к небу.

В Кострому въехали за полдень, пошли медленнее: городская жизнь кипела, носились по улицам возки и колымаги, сновали пешие, мчались конные. Добрались до дома Бартенева, встали у ворот, а там уж Алексей и понял, что с седла сам не сойдет: тело не слушалось. Но осилил как-то, сполз и сразу к Софье.

— Как она? — спросил у Кутузовской вдовы.

— Плохо, дружочек, — вздохнула добрая женщина. — Уснула, но мечется. Жар.

Бартенев взял на руки легенькую девушку и понес к крыльцу, где уж суетились слуги.

— Батюшка, Алексей Петрович, — запричитал Семён, — с утра дожидаемся. Михайла Глинский лекаря прислал, так тот сидит в гостиной и калачи жрёт. Уж пятый приканчивает.

Бартенев не ответил, смотрел на Софью, на ее запрокинутое личико с ярким горячечным румянцем на щеках. Влетел в переднюю, и по лестнице наверх:

— Столетова ко мне! — крикнул.

Вбежал в светлую спаленку, уложил Софью на постель и присел рядом:

— Синичка, посмотри на меня, — просил. — Открой глаза.

— Дедушка, не морозь... — барышня металась, шептала сбивчиво. — Не морозь, отпусти его. Дедушка...

— Позвольте, милостивый государь, — в спальню вошел редкой пузатости лекарь. — Выйдите.

— Останусь, — набычился Бартенев.

— Я прошу выйти, — неожиданно суровым голосом проговорил Столетов. — Не до вас сейчас, ей-Богу.

— Иди, дружочек, — Вера потянула Алексея за рукав. — Я ужо сама. Девица тут незамужняя. Нельзя тебе. Ступай.

Бартенев по бессилию позволил вывести себя в коридор, где попал в заботливые руки Семёна:

— Шубку-то позвольте, — тянул с плеч хозяина промерзший мех. — Шапку обронили. Батюшки, а сапоги-то! Кузька! Подай мягкие домашние! Горячего вели! Ой, Господи! Алексей Петрович, идемте, сведу вас в постельку.

Бартенев упрямо покачал головой и сел на пол возле двери. После, как в тумане, смотрел на слуг, что суетились возле него, переодевали и накидывали поверх меховую тужурку.

— Как там? — послышался голос Герасима, а вскоре и он сам присел рядом с Бартеневым. — Что пузан-то говорит?

— Ничего пока, — Алексей тоскливо смотрел на дверь спальни. — Выпер меня.

— Не тревожьтесь, — успокаивал мужик. — Вы не смотрите, что Софья Андревна тоненькая, она покрепче иных будет. Поднимется. Отдохнет и снова защебечет.

— Ступай. Я тут останусь.

— Вот еще, — нахохлился Герасим. — Я от барышни ни на шаг. Оставлю ее, так еще что стрясется.

— Не перечь, — хотел пригрозить Бартенев, но устало привалился головой к стене.

В тот миг дверь распахнулась, и вышел Столетов. Он постоял, потирая руки, а после высказал уверенно:

— Барышня крепкого здоровья, — покивал. — Пересилит. Лекарство проглотила, вскоре ей полегчает. Не ходите к ней, пусть спит, это наилучшая польза. Я приду вечером и дам еще один порошок. Пока не согревать ее, растирать настойкой. Я отдал Вере Семёновне.

— Благодарю, — Бартенев с трудом поднялся.

— А вам, милостивый государь, надо бы прилечь, — Столетов смотрел внимательно и оценивающе.

— Обойдусь, — прошептал Бартенев и шагнул по коридору. Понял, что еще миг, и свалится: не хотел, чтоб бегали вокруг него, отвлекаясь от Софьи.

Прошел с десяток шагов, распахнул дверь своих покоев и встал столбом: богато убранная комната удивляла, особо после заснеженного леса, руин Щелыковской усадьбы и муторной дороги. Первый миг Алексей не понял, куда попал, но сообразил, что в своем доме, выдохнул облегченно и пошел к постели. Посреди спальни зацепился ногой за ковер и рухнул как подкошенный. Успел лишь заметить солнце за окном и услышать причитания Семёна:

— Ой! Батюшка, Алексей Петрович...

Бартенев ответить не смог, прикрыл глаза и провалился в темноту.

---

Печурку в ней разожги — раньше в колымагах ставили маленькие печи, чтобы можно было греться, путешествуя зимой.