Софья стояла неподвижно, глядя на прозрачную Елену, какая застыла посреди Голубого ключика, и боялась думать, что видит собственную участь: мучиться вечно между жизнью и смертью, укутавшись ледяным безмолвием. Один лишь озноб, какой бежал по ее спине, напоминал барышне, что она все еще жива: уже не чувствовала ни рук, ни ног, дышала тяжко и натужно.

Собравшись с силами, Софья подняла ворот шубы, укрыла мехом личико, а руки спрятала в рукава, чтоб согреться хоть на миг. После снова замерла, и смотрела на страдалицу Елену, а та заметила, обернулась и послала в ответ тяжкий взор, в каком плескались щемящая тоска, горе и безнадежность.

Софья вздрогнула, отвернулась и пропала в мыслях. Искала в себе смирение, думала, что сможет принять свою судьбу, да не выходило, не складывалось. Надежда поселилась в барышне и заставила сердце биться сильнее: меж ней и смертью стоял сейчас Бартенев.

— Зло помнят долго, но добро — дольше, — уверенно и твердо говорил Алексей, глядя в сизые глаза Карачуна. — Перед смертью человек не вспоминает горя, лишь счастливые и светлые дни. О матушке думает, об отце, родне и тех, кого любил.

— Щеня неразумный меня поучает? — Мороз шагнул к Бартеневу. — О смерти я поболе твоего знаю. Что сказать хочешь?

Карачун нахмурился, страшный посох в его руке дрогнул и засиял переливчато. По поляне прогулялся ледяной ветер, переломил, словно прутик, толстый ствол березы и стряхнул наземь ветви елей, обрушив их на сугробы, что в свете луны отсвечивали синевой. Воздух зазвенел колокольцево, стал тугим от холода. От этого у Софьи едва не подогнулись колени, дыхание замерло, будто в горле застрял ледяной комок. В ужасе смотрела она на Бартенева, какой застыл и перестал дышать, не стерпела, сделала шаг, давшийся огромным трудом:

— Дедушка, не морозь, — попросила тихонько и положила ладошку на плечо Алексея. — Палач он, не губи его.

— Дедушка? — Карачун пронзил взглядом маленькую барышню. — Ты во внучки ко мне пришла? Как там тебя дядька кличет? Синичка? Щебетливая, должно быть.

— Могу и внучкой, только щебетать перестану, — вздохнула Софья, подивившись, что смогла и сказать, и продышаться.

— Что ж так? — Карачун выгнул кустистую бровь.

— Прозрачная сделаюсь и невеселая, — Софья указала на Елену. — Таких синичек не бывает.

— Видал? — Карачун обернулся к Бартеневу. — За тебя просит, дурёха. Ей бы о себе думать, а она о тебе тревожится. Забрать что ль ее? Может, веселее мне станет?

— Софья, не смей, — Алексей отмер, и чуть толкнул ее локтем.

— Куда ей идти-то? Моя она, — Карачун ощерился жуткой улыбкой. — Ты ж торговаться надумал, так говори.

— Ты можешь стать тем, кого вспоминают с радостью, — Бартенев заслонил собой Софью, встав меж нею и древним.

— Вон как, — хмыкнул Карачун, но посох свой опустил. — Ты, вижу, чародей не из последних, но и тебе такое не по силам. Я многих жизни лишил, заморозил и снегом прикрыл.

— Нынче пришел конец твоей вольнице, Карачун, — Бартенев смотрел сурово. — Что делать станешь? Разгуляешься напоследок, лишишься последних сил и пропадешь?

— То не твоя забота, — древний обошел Голубой ключик и встал, указывая на прозрачную Елену. — И эта с горячим сердцем. Видишь, щеня? Себя не жалеет, а за тебя горой. И синичка щебетливая в колодец прыгнет без раздумий, чтоб тебя уберечь. Мне всегда достаются самые лучшие. Что зыркаешь? Всякое зло видит и разумеет добро лучше, чем иные. Ай не знал?

— Мне по силам сделать из тебя … — Бартенев замялся на миг, но не промолчал: — дедушку.

Карачун долго смотрел на Алексея, молчал, после снова обошел Голубой ключик и встал рядом с Софьей:

— Любопытная ты, — склонился к ней и снова потянул носом. — Охота знать, что они в колодце делают?

Софья сморгнула, а потом, не удержавшись, кивнула:

— А что они делают? — спросила, подавшись к Карачуну, позабыв на миг, с кем говорит.

— Дурёха, — древний укоризненно покачал головой. — Ничего не делают, сберегают каплю тепла, что осталась в их глупых девичьих сердцах. Не жизнь, а муки. Отчего, думаешь, Ключик не замерзает? Его греют обреченицы. Вот так-то, синичка, вот так-то.

— Тебе не жаль их? — Софья опять забылась, спросив искренне. — Отпустил бы. Ну замерзнет Ключик, так невелика потеря, а души их неупокоенные к свету потянутся.

— Замерзла? — древний навис над барышней.

— Немножко, — ответила Софья и попятилась от Карачуна.

— Врушка, — хмыкнул древний. — В тебе жизнь едва теплится, того и гляди обледенеешь и рухнешь.

— За тем и пришла, чтоб замерзнуть, — барышня боязливо отступила от Карачуна и шагнула к Алексею, какой немедля вышел вперед нее и заслонил собой.

— Ну так что скажешь? — спрашивал Бартенев. — Что выберешь? Страх людской или добрую память?

Карачун круто развернулся, вскинул посох и ударил им о землю. Сугробы разметало, ветер подхватил снег, закрутил его большой воронкой, какая через миг рассыпалась, обернувшись вьюгой:

— Не тебе меня спрашивать, — сказал тихо, а будто прокричал, и крик тот ударил по ушам гулким колокольным звоном. — Я тут хозяин, а не ты, щеня. Впервой разговор веду с палачом, все другие сбегали. Потому и не убил тебя до сей поры.

— Ты говоришь со мной, потому что чувствуешь свое бессилие, — Бартенев не отступил, стоял прямо и без страха смотрел на древнего. — Ты говоришь со мной, потому что сам не хочешь сгинуть. Ты хозяин, а я — твое спасение.

— Спасение, — Карачун страшно захохотал. — Если я ее заберу, ты жить не станешь. Ай не так?

— Не стану, — Алексей кивнул, — но и ты погибнешь. Еще пятьдесят лет ты не протянешь, а жертвы более не будет. Отпусти ее, а я помогу.

Софья сжалась, зная, — еще миг и она упадет. Не чувствовала ног, мороз сковал, словно тисками, выпивал последние силы и пожирал последние крохи тепла. Она видела, как тяжко приходится Елене, какая стала и вовсе прозрачной, болезненно кривилась и кусала губы.

— Что, плохо? — ухмылялся Карчун. — Будет хуже!

— А это мы еще поглядим, — Бартенев разозлился, разжал кулаки, и поляна окуталась пламенем, какое вспыхнуло ярко и мгновенно согрело. Софья вздохнула легче, приметив, что и Елене стало проще: она выпрямилась и снова застыла, глядя на высокие елки, с которых вьюга сметала снег.

— Кусаешься, щеня? — Карачун поморщился. — Долго не выдержишь супротив меня!

— Так и тебе несладко приходится, — Бартенев смотрел грозно. — Что так? Сил мало? Будет хуже!

Софья с замиранием сердца смотрела на бой меж льдом и пламенем, боялась за Бартенева, позабыв о себе. Сто раз пожалела, что не смогла уговорить его остаться у Очага в усадьбе Кутузовых, не сдержалась и заплакала:

— Дедушка, хватит! — крикнула отчаянно. — Забери меня! Отпусти его! Всех отпусти, я одна буду греть Ключик! Освободи, не мучай обречениц!

— Софья, не смей, — злобно прошипел Бартенев. — Не смей.

Меж тем Карачун, отступил на шаг, едва не выронив посох из скрюченных пальцев, а после и вьюга сошла на нет, снег улегся и засиял с лунном свете не хуже звезд. Тишина окутала страшную поляну, повисла над Ключиком, ее нарушало тяжелое дыхание Бартенева и тихий стон Елены.

— Соглашайся, — сказал Алексей, тяжело дыша. — Соглашайся, Мороз. Иного пути нет.

Карачун двинулся вокруг поляны, полы его жуткой шубы волочились за ним, оставляя на снегу ледяные полосы. Он опять остановился возле колодца и опять глядел на Елену:

— Чуешь, что воля близка? — спросил древний у прозрачной. — Ждешь, уповаешь?

— Да, — ответила узница Голубого ключика. — И ты чуешь.

Древний умолк и застыл, глядя ровно туда, куда смотрела прозрачная обреченица. Пальцы его двигались, словно змеи, поглаживая посох.

— Синичка, продержись еще немного, — прошептал Бартенев, посылая Софье лоскут пламени из раскрытой ладони. — Еще немного.

— Алёша, миленький, я продержусь, — она обняла его и прижалась щекой к вороту шубы. — Только и ты продержись.

— Шепчутся, — проворчал древний. — Страх совсем потеряли.

— Без страха пришли, без страха и уйдем, — ответил Бартенев, прижимая к себе Софью.

— Тогда вот тебе мое слово, человече, — Карачун легонько ударил посохом о землю. — Пообещаешь, что обо мне будут помнить. Не исполнишь, я вернусь и заберу твою синичку. Сроку тебе — год, потом пеняй на себя.

Софья почувствовала, как Бартенев выдохнул, и как в ней самой затеплилась и разгорелась искра последней надежды.

— Обещаю, — Алексей кивнул. — Мы уходим, прощай.

Он взял Софью за руку и потянул за собой, она же, послушно двинулась с поляны, но поняла: уйти не может.

— Дедушка, — вырвала свою ладонь из цепких пальцев Бартенева и бросилась к Карачуну, — отпусти их. Отпусти страдалиц.

— Дурёха, — древний покачал головой. — На что они тебе? Сама спасайся.

— Не могу, — Софья заплакала. — Не могу.

— Так иди к ним, — Карачун опять навис над хрупкой девушкой.

— Хочешь доброй памяти, так сделай хорошее, — Софья утерла слезы варежкой. — Освободи, не терзай более. Они отдали свой долг сполна.

— Замерзнет Ключик-то, — совсем по стариковски сказал Карачун и тяжело оперся на посох.

— Никогда, — прошелестел тихий голос Елены. — Никогда не замерзнет. Полон нерастраченной любовью. Вода все помнит, вода все сбережет.

Древний вздохнул:

— Ладно, синичка, получай своих обречениц, — он едва ли не лениво махнул рукой, с какой сорвался сноп голубых искр, а после развернулся и пошел в лес.

Софья смотрела ему вослед, глядя на шубу, за какой тянулись полосы льда, переливаясь в мертвенном свете луны.

— Софья! — Бартенев подхватил ее и потянул вон с окаянной поляны. — Уходим!

В тот миг, когда оба отошли шагов на десять от Голубого ключика, раздался страшный многоголосый стон: колодец вспыхнул белым светом и вытолкнул из себя сонм прозрачных женских силуэтов, какие, будто птицы, устремились в небо.

Не в силах отвести глаз от освобожденных узниц, Софья застыла, крепко держась за руку Бартенева:

— Алёша, ужель мы смогли?

— Смогли, синичка.

Долго еще сиял белесый свет, долго разлетались обреченицы из колодца, но и этому пришел конец. У Ключика осталась лишь Елена, какая стояла одиноко и, будто дожидалась чего-то. Вскоре возле нее показался мужчина, взял ее за руку, а после обратился к Бартеневу:

— Спасибо, сын, — сказал тихо.

— Тебе спасибо, отец, — ответил Алексей. — С того света, а все ж помог. Плохо тебе там?

Софья почувствовала, как ее затрясло, замурашило. Поняла, что видит перед собой усопшего отца Бартенева и обезмолвела от ужаса.

— Теперь хорошо, — мертвый улыбнулся. — А за матушку свою не тревожься, она, чистая душа, возле престола Господня обретается. Смотрит сверху и о тебе радуется. Прощай, сын.

— Прощай... — Бартенев крепко обнял Софью и прижал к своему боку, а она смотрела широко распахнутыми глазами, как Елена и мертвый становятся легкой дымкой, как подхватывает их ветерок и развеивает по лесу.

— Господи, спаси и сохрани, — барышня очнулась и перекрестилась.

— Софья, еще немного, — Бартенев тянул ее через кусты на дорогу. — Продержись, синичка моя, продержись.

— Алёша, теперь я все выдержу, все, — говорила она, чувствуя, как подгибаются колени.

— К дому, быстро. Там согреемся и сразу в путь.