Бартенев вышел из часовни, сделал два шага к усадьбе и остановился, глядя на кровавый закат, какой виднелся меж елей, густо осыпанных инеем. Мороз звенел, трещал и сковывал воздух. Дышать стало так тяжко, что проще было лечь и замерзнуть насмерть.

— Господи, спаси и сохрани, — прошептал тихо Бартенев, обернувшись на часовню. — На тебя одна надежда, ничего иного не осталось. Если ж ты уготовил нам такую участь, то прошу об одном: ее не мучай. Подари смерть быструю, пусть заснет и ничего не почувствует.

Высказав страшное, Бартенев перекрестился, поклонился кресту и зашагал к усадьбе. Дойдя до ворот, увидал возок, а в нем Герасима, какой сидел нахохлившись, укрывши голову высоким воротником тулупа.

— Ну? — спросил Алексей сурово.

— Нет никого, — ответил мужик злобно. — С самого утра стоял у полога, ни одна харя не проехала. Плохи наши дела, Алексей Петрович.

— Кто там остался теперь? — Бартенев оглядывался на крыльцо дома Кутузовых, где встали в рядок домочадцы и творили последнюю перед обрядом волшбу: укрывали усадьбу, взывая к «Очагу», какой один лишь и мог сберечь от надвигающейся ледяной Стужи.

— Родька стоит у полога. Если что, прискачет, — мужик сплюнул. — Вера Семённа ночь не спала, все караулила письмо ваше окаянное. Да есть ли оно? А ну как сожгли? Сколь лет-то прошло?

— Не ной, — Бартенев сжал зубы. — И не смей ходить к Ключику.

— Не ходить?! — вызверился Герасим. — Барышню одну бросить?!

— Я с ней, — Бартенев сунул шапку, какую держал в руке, за пояс. — Стереги письмо до темени. Сразу после сумерек прячся с Верой в хозяйском доме. Кутузовы не выгонят, это их долг — укрывать в ночь Стужи всех, кто попросит. И не высовывайтесь, пока мы не вернемся.

— Вернетесь ли? — вздохнул Герасим и утер нос варежкой. — Алексей Петрович, сбереги ее, слышь? Сбереги! Век псом твоим буду, служить стану, только ее...

— Не ной, — повторил Бартенев и замер, увидев, как из флигеля выходит Софья.

Девушка шла прямо, глядя под ноги, но этим своим напускным спокойствием Алексея не обманула: видел он, как трепещут испуганно ее ресницы, густо покрытые инеем, как дрожат белоснежные пальцы, стягивая ворот беличьей долгополой шубки.

— Софинька, хорошая моя... — шептала Кутузовская вдова, следуя за барышней неотступно. — Софинька...

— Верочка, — Софья остановилась и обернулась к вдове, — прости, если что не так. Не поминай лихом, голубушка.

— Господи, спаси и сохрани рабу твою Софью... — зашептала вдовая и остановилась, склонив голову, творя тихую молитву.

— Алексей Петрович, — барышня подошла к возку, — я готова. Едемте, прошу, едемте быстрее. Сил нет терпеть это ожидание. Пусть уж все побыстрее кончится.

Бартенев молча усадил Софью в возок, накинул на нее огромную шубу, какая лежала в нем, и сел рядом:

— Трогай, Герасим.

Возок дернулся, жутко скрипнув полозьями по снегу, и покатился по дороге, какая показалась Бартеневу тропой на эшафот. До этого мига он думал лишь о Софье и ее участи, а сейчас вспомнил о себе: этот день мог стать последним в его жизни. Алексей крепко обнял барышню за плечи и жадно смотрел по сторонам, запоминая заснеженный лес, прозрачный от мороза воздух и алый закат. После он прикрыл глаза, чувствуя на щеках снежную пыль, какая больно колола, однако, не досаждала, а напоминала о том, что он еще жив.

— Софья Андревна... — начал было Герасим.

— Герасинька, храни тебя Господь, — ответила барышня, прижимаясь к Бартеневу. — Один ты и был у меня, как братец старший. Спасибо тебе, голубчик, спасибо.

Мужик взвыл, втянул голову в плечи и подстегнул лошаденку, укрытую теплой попоной.

— Алёша, — она обернулась к Бартеневу и горячо зашептала, — прошу вас, не ходите. Вернитесь в дом, как только...

— Не проси, не вернусь, — он покачал головой, глядя на подол шелковой рубахи, какую сам привез для нее на последний день. — Софья, все решили уже. Вместе, так вместе. Одного жаль, что вчерашний день ты провела без меня. Молилась или плакала?

— Молилась, голубчик, — она кивнула и посмотрела прямо в его глаза.

Бартенев знал, что увидит в ее взоре, но все одно, не вынес. Вспомнил своего приятеля, с каким служил во флоте, и какой умер на его руках: глаза потухли, словно погас в них свет души, оставив по себе лишь сожаленья о несбывшемся и черную безнадежность.

— Не смей, — Бартенев прижался лбом к ее лбу. — Не смей, синичка. Мы выстоим, слышишь?

— Слышу, Алёша, — отозвалась она.

— Приехали, — проскулил Герасим, остановив лошадь. — Костерок я сложил, одежки за деревом в тюке спрятал. Накиньте, инако до темени померзнете. А я буду сторожить у полога на дороге, глаз не сомкну.

Бартенев выбрался из возка, вдохнул густого морозного воздуха и пошел к костру, зная н аверно, что Софья захочет проститься с Герасимом. Старался не слушать их разговора, боялся не стерпеть и завыть, как иной зверь от тоски и близкой смерти. Уловил лишь нежный голосок Софьи, да рыдание верного мужика. После услыхал Бартенев топот лошадиных копыт и прощальный визг полозьев. Вскоре все стихло, одни лишь деревья трещали, будто жалуясь на лютый мороз.

— Алёша, а костер можно разве? — Софья подошла и встала рядом.

— Нужно, — Бартенев щелкнул пальцами, послав к дровам заклятие «Пламя», от какого они вспыхнули и запылали ярко.

— А когда ж шубу снимать? — она потянулась к вороту. — Меня к дереву привязать надо? Или...

— Синичка, опомнись, — Бартенев и не хотел, но прикипел взором к белому плечу Софьи, какое показалось в вырезе шелковой рубахи. — Хочешь, чтоб я ослеп? Так давай, скидывай с себя все.

— Сударь, вот нашли время, — попеняла она, однако, без злобы, даже с некоторым смущением, какое несказанно обрадовало Бартенева: обреченности в ее глазах он видеть не хотел.

— Софья, оденься теплее, — Алексей взялся за тюк, какой Герасим спрятал по его наказу, и положил ей под ноги. — Я в сторонке постою.

— А для чего ж я рубаху тогда... — она потопталась нерешительно. — Ну и ладно! Если я так сильно нужна Карачуну, путь берет в чем буду! Что тут у вас? Ой, чулочки мои! Верочка положила, больше некому.

Бартенев стоял повернувшись спиной к Софье, не без удовольствия слушая ее возню и причитания, в каких слышался отголосок радости.

— Ух, морозно! И для чего было такое затевать? Могла бы и дома одеться, да уж понаряднее.

— Таков обряд, — сказал обернувшись.

— Обряд... — она потопала ногами в меховых сапожках. — Сударь, я ж не совсем полоумная. Знаю, что в рубахе я б быстрее замерзла. Вы так решили продлить мои муки? Впрочем, часом раньше, часом позже — конец один.

— Ты говорила что-то о неупокоенных, — он указал на Голубой ключик, какой сиял чудным светом.

— Там они, — Софья подошла и крепко взялась за его ладонь. — Алёша, я видела их всех. Совсем скоро они будут моей семьей...

— Не торопись, синичка, — Бартенев обнял ее одной рукой, второй потянулся к ее подбородку, взял осторожно и приподнял ее личико к себе. — Хоть час, да наш.

— Отчего вы такой упрямый? — ее брови изогнулись горестно. — Почему не хотите уйти?

— Ни за что, — вздохнул Бартенев, склонился и оставил на ее губах горячий поцелуй. После забыл обо всем, когда почувствовал ее отклик и нежный и сладкий вздох.

Однако вскоре отпустил Софью из объятий, услыхав, что заплакала:

— Алёша, уходи, — слезы на ее ресницах замерзали и виделись блестящими самоцветами. — Выслушай меня, выслушай! Я обреченица, не ты! Это мой крест, мой удел! Если останусь неупокоенной, неприкаянной душой, так маяться буду всякий день, зная, что погиб ты из-за меня. Этого хочешь?

— И слушать не буду, — он покачал головой и опять потянулся целовать, однако, почувствовал ее ладошку на своей груди: толкала от себя.

— Сударь, ступайте вон! — она топнула ножкой и указала на дорогу. — С чего вы вообще взяли, что нужны мне? Вы и раньше-то мне не нравились, а теперь — и подавно. Щелыковский леший!

— Замечательная речь, сударыня, — Бартенев понимал, что говорит эдакое потому, что хочет прогнать, но слова ее больно царапнули по сердцу. — Не верю. Ни единому вашему слову я не верю.

— Придется поверить, — она сердито скрестила руки на груди. — Вы совершаете большую ошибку, жертвуя собой ради девицы, которая совсем о вас не думает. Вот нисколечко! Ступайте, я сама прыгну в колодец. Уж обойдусь без вас как-нибудь.

— Очаровательно, сударыня, — насупился Бартенев. — Позвольте напомнить ваши же слова. Вы горевали потому, что мы не встретились раньше. Поверьте, память у меня очень хорошая.

— Да чего я только не говорила, — она махнула на него рукой. — Нашли кому верить. Думала, что можете меня спасти, вот и притворялась. Теперь вижу, не можете. Так ступайте, никаких дел у вас тут более нет.

— Сударыня, мне-то не лгите, — он страшно нахмурился и шагнул к девушке, которая испуганно попятилась. — Значит, как целовать меня, так я хорош, а как погибнуть вместе, так я леший.

— А что такого? — она похлопала ресницами. — Кроме вас тут некому меня целовать, но ведь любопытно же. Подумаешь поцеловала разок. Не убудет от вас.

— Не разок, — он свел брови к переносице. — И не я первый сунулся к вам за поцелуем.

— О, мон дьё, — она закатила глаза. — Все припомнили? Теперь еще и упрекать станете? Ну так давайте, самое время!

Бартенев разозлился, удивляясь, что все еще способен на это. Он оглядел поляну, колодец и деревья, пробежался взглядом по стремительно темнеющему небу и увидал первые звезды, какие засияли ярко и переливчато.

— Софья Андревна, — вздохнул, — только вы можете превратить день казни в потеху. Когда мы отсюда выберемся, я сразу же поеду к Глинским просить вас в жены. Если мне откажут, я подкуплю их. Отдам все, что у меня есть за одну только возможность жить так, как сейчас. Чувствовать, ощущать жизнь даже тогда, когда она вот-вот оборвется. Вы изумительны.

— Вот зачем? — Софья надула губы, все еще румяные после его поцелуя. — Зачем вы так говорите? Молчали ли бы, как раньше, оставались бы Щелыковским лешим.

— Я уже никогда не буду прежним, синичка, — он улыбнулся. — И все по твоей вине.

— Опять упрекает, — она вздохнула и улыбнулась ему в ответ. — Правды ради, никто кроме вас не смог бы так разозлить меня в день смерти.

— Софья Андревна, — Бартенев опять качнулся к ней, — давайте я попробую вас обрадовать? Вдруг получится?

Он поймал хрупкую девушку в объятия и целовал жадно и сладко, чувствуя и свое счастье и ее: Софья крепко держалась за ворот его шубы и тянула к себе, словно боялась отпустить.

Бартенев потерялся, отпустил тревогу, крепко прижимая к себе маленькую стихию, которая дарила большую радость. Он не заметил, что сумерки уступили место вечеру, потухли и оставили после себя прозрачную морозную темноту, которую нарушал лишь отблеск яркого костра. Искры от поленьев взвивались, стремились ввысь, подгоняемые белым дымком.

— Алёша, что это? — Софья вздрогнула. — Ты слышишь?

— Слышу, синичка, — он прижал девушку к своему боку, понимая, что Стужа не просто близко, а почти здесь.

Легкий перезвон веток, покрывшихся коркой льда, блеск сугробов, заледеневших и блестящих теперь в свете костра. Над Голубым ключиком засиял нестерпимый свет, а по лесу прошелестел тихий и жуткий нечеловеческих стон.

Бартенев понял, что последняя надежда — чудесный галантус — которую подарила ему Софья, уже не сбудется: пришло время жертвы. Он шагнул ближе к костру, спрятав за спиной Софью, которая отчаянно пыталась выглядеть спокойной.

— Это конец, Алёша? — спросила она тихо.

— Нет, синичка, это начало, — он сжал кулаки, собирая всю волшбу, которую накопил в доме Кутузовых, и приготовился к бою.

— Алексей Петрович! — Громкий окрик заставил Бартенева вздрогнуть. — Письмо!

Из кустов с треском вывалился Герасим: в распахнутом тулупе, с окровавленной бровью и широкой улыбкой на лице.

— Герася! — Софья бросилась к приятелю.

Бартенев опередил барышню, выхватил из рук мужика смятое, разорванное письмо и принялся читать. Тишина, которая повисла вокруг него, отчетливо звучала нетерпением и той самой надеждой, какая была великим даром Софьи Петти.

Через минуту, Алексей свернул отцовское послание, спрятал его за пазуху и сказал уверенно:

— Теперь мы посмотрим кто кого.

— Герасинька, родненький, кто ж тебя? — Софья гладила мужика по плечу.

— Родька, сучья титька, встретил нотариуса у полога и нашептал Кутузовым! Те и прибрали все к рукам! — ругался Герасим. — Хорошо, Вера Семённа увидала. Я сунул в морду Алексашке, спёр письмо и ходу. У ворот подрался и тикать. У поворота лодашь встала и уперлась, пришлось сигать по сугробам. Замерз, бежал, сам позвякивал не хуже колокольца.

— Герасим, быстро домой, — приказал Бартенев. — Бегом! Добежишь до лошади и гони, что есть сил. Понял?!

— Ага, — мужик плотнее запахнул тулуп и полез в кусты. Уже оттуда прокричал: — Врежьте Карачуну, чтоб не опомнился!

— Алёша, ну что там? — Софья подпрыгивала от нетерпения.

— Увидишь, — он кивнул в кторону колодца. — Вставай ближе к Голубому ключику и смотри.

Бартенев дождался, пока барышня встанет у края колодца, подошел сам и достал кинжал из-за пояса.

— Хотите меня зарезать? — Софья недоверчиво смотрела на клинок.

— Вам так не повезет, — Бартенев быстро полоснул себя по кисти руки, протянул ее и уронил каплю крови в Голубой ключик.

Долгий миг ничего не происходило, но после вода в колодце засияла ярким голубым светом, закрутилась водоворотом, и из бездны показалась прозрачная женщина. Она встала на воду, будто на твердь, широко развела руки в стороны и глубоко вздохнула:

— Сын, стало быть, — прошептала да жутко: голос мёртвой прошелестел над поляной, оттолкнулся от заледеневших сугробов и полетел ввысь к звездам. — Не бойся, мальчик, сделаю все, что смогу. Ради Петруши.

Она изогнулась, провела пальцами по волосам, а после встряхнула руками, словно брызнула водицей. Вокруг Голубого ключика появился сияющий круг, вот в него и поманила прозрачная:

— Не выходите из света. Иначе — смерть, — и застыла истуканом, глядя мертвыми глазами в лесную чащу.

— Спасибо, Елена, — Бартенев поклонился, спрятал за спину Софью и повернулся туда, куда смотрела мертвая.

Деревья застонали, согнулись, будто неведомая сила прижала их к земле, а через миг на поляну вышел старик с долгим посохом в морщинистой руке с крючковатыми перстами. Его длинная шуба, какая виделась лоскутами снега и вьюги, стелилась за ним по земле, оставляя за собой толстую корку льда. Седая борода пласталась по груди, осыпаясь инеем. В то же мгновение с ветки упала обледеневшая птица, а костер, поник, затухая.

— Страдалица Елена — прошептал старик, выпустив изо рта облако узорчатого морозного пара. — Супротив меня пошла? Думаешь, одолеть Карачуна?

Елена не шелохнулась, замер и Бартенев, зная, что и Софья за его спиной перестала дышать.

— Горячие сердца, горячая вода, — проскрипел старик. — Не спасетесь, поздно уж.

Бартенев заглянул в глаза древнего Зла и обмер: в тот миг он понял, что лучше смерть, чем адские муки, которые сулил взор Мороза.

— Смелый? — старик двинулся к Алексею и протянул посох, едва не коснувшись его лба. — Где моё? Отдай.

Бартенев не дрогнул, глубоко вздохнул и спросил:

— Пришел за последней жертвой?

— Говорить вздумал? — Карачун подошел ближе, но посоха так и не опустил.

— Тут и говорить нечего, — Алексей почувствовал, как сковало льдом грудь, спину, ноги. — Больше никто и никогда не отдаст тебе обреченицы. Прошло твое время, ты и сам знаешь. Но если оставишь ее в живых, тебя не забудут.

— Торговаться со мной? — Карачун не разозлился, видно, знал, что сила за ним. — Сюда иди.

Посох его указал на Софью, которая послушно двинулась к Морозу.

— Тебя не забудут, если я помогу, — слова давались Бартеневу невероятным трудом.

— Ты?

— Я. Хочешь истаять навсегда? Твоя воля, плакать по тебе не будут, — Алексей нашел в себе силы протянуть руку и схватить Софью за плечо. — А хочешь остаться на земле, выслушай меня.

Карачун склонил косматую голову к Софье, потянул носом, будто принюхиваясь. Потом долго смотрел на нее, но все ж ответил:

— Говори, человече. Если не по нраву придутся мне твои слова, встретишь лютую смерть.