Софья неотрывно глядела вослед Глинским, какие усаживались в возок, да утирала мокрые от слез щеки. Нет, не печалилась, радовалась тому, что смогла попрощаться, посмотреть на дорогих и близких, но более всего — что не позабыли, не бросили одну в лихое время. Будто скинула тяжкий камень с сердца, какой лежал там с того дня, как узнала о своей участи: горечь предательства подтачивала сильнее, чем скорая смерть.

— Барышня, едем, — тихо позвал Герасим. — Студёно.

Софья не ответила, не обернулась, однако, причиной тому был вовсе не кучер, а Бартенев; едва увидев его сегодня на дороге, барышня поняла, что добрых вестей нет, а стало быть, и надежды — тоже. Она не злилась, не печалилась и не боялась более, просто смирилась, понимая, что вскоре жизнь ее оборвется. Об одном радовалась: смогла проститься с Глинскими. Теперь же осталась у нее непростое дело: уговорить Бартенева исполнить долг палача, а после уйти от Голубого ключика, чтоб остаться в живых.

— Сударыня, едемте, — Алексей подошел сам и взял ее за локоть. — Вы устали, продрогли.

— Ничего, это ничего, — она попыталась улыбнуться.

— Улыбка ваша фальшива. Не притворяйтесь, — Бартенев нахмурился.

— Голубчик, вы уж не старайтесь делать вид, что все хорошо, — она вздохнула и покорно потянулась за Алексеем к возку. — Не вышло с письмом?

— Отчего же? Вышло. Доставят вскоре, — он помог ей сесть, накинул на ноги меховой полог. — Жду со дня на день.

Софья открыла было рот напомнить ему, что у них всего лишь два дня, но промолчала, заметив усталость Бартенева, глубокую складку меж бровей и упрямо сжатые губы.

— Алексей Петрович, — позвала, — поедемте быстрее. Вы устали совсем, такой путь проделали. А тут я еще...

— Трогай, — Бартенев поднялся в седло, дождался, когда Герасим подстегнет лошадь, а после ответил: — Вы тут, это главное. Значит, не забыли своего обещания встретить меня. Спасибо, сударыня.

— А вы не забыли своего обещания? — Софья старалась выглядеть довольной. — Вот ответьте, рубаху привезли? А? Так еще говорили о подарке, а вот я его не вижу. Или это та телега, что прибыла утром? Пришлось Верочке самой через полог везти. А что там?

— Скоро увидите, — ответил он, склонившись к гриве коня, чтоб не стукнула по лицу еловая ветка. — Все свои обещания я помню. И это вопреки вашим словам, что я стрикан.

Софья видела, как старается он развеселить ее, и приняла игру: выдохнула, полюбовалась на облачко пара, что сорвалось с ее губ, и улыбнулась.

— Никакой вы не старик, — махнула на него муфтой. — Ворчите, правда, как моя служанка Фима, но вам до нее далеко. Алексей Петрович, да вы не тревожьтесь, вот состаритесь, будете точь-в-точь как она.

— Прекрасно, — он покивал. — Вот состаримся, тогда и сможете сравнить. А теперь одни лишь догадки.

— Хотите сказать, что будем приятельствовать до самой старости? — Софья изобразила веселый смех, оценив его попытку вселить надежду на долгую жизнь.

— У вас совершенно девичья память, сударыня, — он ехидно изогнул брови. — Я еще не оставил мысли о сватовстве. Приятельствовать — совсем не то слово.

После его слов закашлялся Герасим, а конь Яшка фыркнул, будто удивившись. Это и вызвало смех, какой не был таким уж деланным и фальшивым.

— О, мон дьё, — Софья прижала ко рту руку в варежке. — И что же? Когда обручение?

— А после Крещения, сударыня, — Бартенев обернулся к ней и пронзил ярким взглядом. — Аккурат к Масленице венчаемся. Вернемся в Кострому, пойду просить вашей руки к Глинским.

— А если дядюшка не согласится? — веселилась Софья. — Он иначе видел мое будущее.

— Развидит, — Бартенев стукнул кулаком по коленке. — А если это будущее станет возражать, так я смогу убедить. Поверьте, я умею быть убедительным.

— А если я откажу вам? — вкрадчиво спросила Софья, ухватившись за край возка: лошадь свернула к усадьбе.

— Откажете, тогда и подумаю, — он метнул в нее огненный взгляд, заставив смущенно отвернуться.

У ворот усадьбы их встречал Вера: щебетала что-то, старалась улыбаться, а после суетилась, пеняя, что Алексей устал, Софья озябла, а Герасим — с утра не ел. Пришлось идти за ней во флигель, скидывать шубы и греть замерзшие руки, протянув их к камину.

— Софинька, ступай переодеться. Я велела платье достать потеплее. Я б тебе платок связала, да времени уж... — вдова осеклась и испуганно посмотрела на Алексея, какой встал возле окна.

— Вяжи, Вера Семённа, вяжи, — ответил он и отвернулся. — Мне б в мыльню, прикажи топить.

— Я мигом, — вдова выскочила из гостиной, оставив Софью и Алексея одних.

— Сударыня, — окликнул Бартенев, — вечером извольте быть в передней. Оденьтесь потеплее.

— Зачем? — спросила тихо, думая о словах Веры и понимая их правдивость: времени у нее почти не осталось.

— Подарок. Не забыли? Вечером увидите, — он шагнул к ней, вытаскивая из-за пазухи свёрток. — А это вот то, что я предпочел бы выкинуть и забыть навсегда.

Софья взяла протянутое, разметала материю и достала белоснежную шелковую рубаху, украшенную лентами. Она приласкала пальцами гладкую ткань, полюбовалась на ее блеск и поняла, о чем говорил ей Бартенев:

— А вот и саван... — прошептала.

— Софья, надо чтобы ты верила мне. Чтобы верила в меня, — Алексей подошел и крепко обнял. — Слышишь?

— Алёша, я верю, — она прижалась щекой к его груди. — Только мне очень страшно. Если б просто умереть, так ладно, пусть. Но ведь в Ключике неупокоенные. Видала я. Что ждет меня? Небытие, пустота или вечные муки?

— Софья, какие еще муки? Выдумщица, — Бартенев тихо поцеловал ее в макушку. — Ну только если жизнь со мной будет для тебя тяжким испытанием.

— Перестаньте шутить, — она затрепыхалась в его руках. — Вздор какой. Я о Стуже!

— Не надоело о ней говорить? — он отступил на шаг.

— Вы удивитесь, но надоело. Еще больше надоело о ней думать, — Софья нахохлилась. — И вообще, вы бледны и устали. Пойду и прикажу горячий обед.

— Софья, — позвал он, да барышня не слушала: сбежала в свою спаленку.

Там, заперев дверь, снова смотрела на рубаху и любовалась: шелк тонкий, рукава в сборках, нарядные ленточки.

— Ну хоть не опозорюсь, — вздохнула обреченица. — Да плевать на Карачуна! Сделаю себе прическу. Подберу волоса повыше... Или нет? Господи, уже послезавтра...

Пометавшись малое время по спаленке, Софья не выдержала, упала на постель и укрылась с головой теплым одеялом. Молилась тихонько, после плакала, а потом опять молилась. Слышала, как к ней заглянула Вера, позвала к обеду, а не получив ответа, ушла, притворив за собой дверь.

Сколько лежала — не знала, будто пропала в небытие, в мечтах, каким не суждено было осуществиться. Выглянув ненадолго из-под одеяла, увидела в окно, что опустился вечер, а после снова спряталась и лежала неподвижно. Очнулась от того, что дверь распахнулась, ударившись об стену:

— Сударыня, из-под одеяла вы не увидите огненной потехи. Впрочем, если вам не интересно, я уйду смотреть без вас, — сердитый голос Бартенева раздался совсем рядом с кроватью.

— Потехи? — от удивления Софья села, скинув одеяло. — Какой потехи?

— Шарман, мадемуазель, — Бартенев засмеялся. — Лохматы и глуховаты. Боюсь, я поторопился с обручением.

— А я промедлила с отказом! — барышня торопливо пригладила волосы. — Не пойду за вас. Себе дороже. Эдак и ума можно лишиться, всякий день слушать вас.

— Узнаю барышню Петти, — он довольно хмыкнул. — Вставайте, лежебока. Ждут только вас.

— Алёша, правда, огненная потеха? — она встала с постели и смотрела с надеждой. — Неужели увижу ее?

— Увидите. — Его взгляд был уверенным, равно как и голос. — Вы все еще увидите, синичка Софья. У вас вся жизнь впереди. Жду на крыльце, поторопитесь.

Барышня засуетилась, бросилась умыться, после накинула на себя кунтушек и шапочку. Муфту не взяла, позабыв о ней, и побежала на улицу. Бартенева на крыльце не нашла, но услыхала, голоса, что неслись от рощицы, в какой стояла маленькая часовенка Кутузовых. Не думая, побежала туда, к свету, какой шел от фонарей, что держали в руках дворовые мужики.

— Софинька! — позвала Вера, укутанная в толстый платок поверх меховой шапочки. — Сюда!

Софья побежала, а когда увидала шутихи вокруг высокого костра, замерла в восхищении. Деревья, на каких густо лежал иней, виделись сказочными, огонь красил их причудливо и волшебно. Дым от горящих поленьев — белый и легкий — поднимался к ночному небу, на котором сияло множество звезд.

— Почтили нас своим присутствием? — улыбнулся Бартенев, показавшийся Софье очень красивым: в меховом кунтуше и лихо заломленной шапке. — Тогда начнем. Поджигай, Герасим!

— Ой! — барышня восторженно пискнула, когда загорелся первый огненный фонтан, а за ним — второй и третий. Вскоре вся поляна полыхала искрами, дождем пламени и яркими всполохами. — Ой!

— Вижу, довольны, — Бартенев встал за ее спиной.

— Алексей Петрович, голубчик, какая красота, — она не удержалась от слез. — Спасибо вам.

— Не плачь, — обнял, прижав спиной к своей груди. — Не люблю, когда плачешь.

— Алёша, — не выдержала, — Христом Богом прошу, не ходи за мной. Обещай, что будешь жить, обещай!

Он долго молчал, склонившись к ней, согревая дыханием ее висок, а после заговорил:

— Софья, выслушай меня, — сказал твердо, будто уверившись. — Когда ехал в Щелыково сегодня, думал о своей жизни. Оказалось, что и вспомнить-то нечего, кроме горького одиночества, войны и дел. Не жалуюсь, но и радоваться нечему. Когда тебя встретил, понял, что и мне счастья отмерено. Вздохнул, будто ожил. Без тебя я все равно что мертвец, так лучше у Ключика упокоиться, чем жить до старости в темной пустоте.

Софья замерла, обезмолвела, глядя на снопы огненных искр, какие кружили вокруг них, шипели и гасли, падая в белый снег.

— Алёша, — опомнилась, затрепыхалась и обернулась к нему, чтобы заглянуть в глаза, — опалила я тебя, теперь и вовсе сожгу.

— Глупая синичка, — в его глазах плясал огонь, — не опалила. Согрела, счастья подарила, на какое и надеяться не смел.

— Ты еще будешь счастлив, — уговаривала, зная уж, что не отступит. — Не твоя вина, что так сложилось.

— Не поняла, значит, — склонился к ней. — Это не кураж, синичка, это мое твердое решение.

— Все из-за меня, — выдохнула. — Не хочу. Не хочу!

— А если не хочешь, так не сдавайся, — глянул сурово.

Она вздохнула раз-другой:

— Что нужно делать?

— Молодец, — он встряхнул ее легонько за плечи. — Умница. Завтра я целый день буду у Кутузовых. Как ни крути, а рядом с ними мои силы приумножаются. Одна чародейская кровь. Ты будь спокойна, не терзайся, не трать силы.

— Хорошо, — закивала. — Пойду в часовню, молиться стану.

— Молись, — согрел взглядом. — И помни, что я рядом.

— Ты всегда рядом, — взялась за его воротник, потянула к себе и коснулась его губ своими. Бартенев отозвался мгновенно, будто того и ждал: подарил жарким поцелуем, какой оставил по себе и хмельную сладость, и полынную горечь.

— Алёша, отпусти, — выдохнула Софья. — Совсем я стыд потеряла...

— Мне жаль, — ответил Бартенев, прислонившись лбом к ее лбу.

— Жаль? — она все еще тяжело дышала после горячего поцелуя.

— Жаль, что не встретил тебя раньше. А встретив, не понял сразу, что ты та самая, — он крепко обнял и уткнулся носом в ее шею. — И вот еще, если увижу, что Андрей Глинский так смотрит на тебя, убью его. Уж не взыщи.

Софья моргнула раз, другой и...не удержалась от смешка:

— Это вы так ревнуете, сударь?

— Это я еще даже не начал, — сказал сердито. — Софья, предупреждаю, я сожгу его ко всем чертям. Одного заклятья «Пламя» достанет.

— О, мон дьё, — она смеялась и счастливо. — Думала, вы Щелыковский леший, а оказалось — Костромской ревнивец.