Второй день Бартенев метался по Костроме в поисках нотариуса Фокина и его человека, которого назвали ему как Ефима Сяпина. Найти не смог ни в присутствии, ни на казенной квартире, где расположился на житье овдовевший помощник. Везде говорили одно и то же: не знаем, не ведаем. Разозлившись, Бартенев припугнул приятеля Фокина боевой волшбой, и тот признался, что они в Ярославле по важному и секретному делу об огромном наследстве. Услышав сие, Алексей отправил десяток проверенных людей за нотариусом, а сам поехал искать письмо, впрочем, больших надежд не питал, помня, что Сяпин носил его при себе, пряча за пазухой.

Употребив все свое влияние и связи, Бартенев получил разрешение на обыск, обшарил столы и шкафы Фокина и в присутствии, и в его доме в Рахманцевом переулке. Он нашел груды писем, да ни одно из них не было посланием почившего отца. В отчаянии разбил окно, но опомнился, дал денег испуганной служанке, наказав все прибрать, и вышел вон.

На улице сердито пнул сапогом сугроб, сел в седло и погнал Яшку по улице. Мчался не потому что спешил, а оттого, что не знал куда ехать: старался унять злобу, какая пышно взрастала на бессилии и безнадежности. На Русиной улице опомнился и повернул коня к дому старого друга отца, подумав, что тот может знать о письме, да застал лишь камердинера, какой и поведал ему, что хозяин уж который месяц в беспамятстве и никого не узнает по старости лет.

В сумерках, что злили Бартенева своей морозной прозрачностью и нарядностью, поехал домой. Дорогой увидал лавку, да и направил к ней уставшего Яшку.

— Есть кто? — спросил злобно.

— Милостивый государь, доброго вечерочка, — навстречу выпорхнула толстушка, одетая по последней моде. — Чего изволите?

— Белую дамскую рубаху. Самую дорогую, — проворчал, разглядывая груды шелка и лент.

— Сию минуточку, — проворковала модница. — На девицу или на мадам? Она, к примеру, как я или малютка?

— Маленькая, — вздохнул Бартенев, устало присел на диванчик и стянул шапку. — Чуть ниже вас и тоненькая. Найдите что-то из готового, но самое красивое.

— Непременно! — лавочница, несмотря на полноту двигалась легко. — Тут у нас все для стройненьких. Вот, посмотрите, и рукава со сборками, и шелк наилучший. Видите, как блестит? Портниха добавила лент на ворот, и теперь все такое покупают. Модно, сударь.

Бартенев бросил взгляд на рубаху, думая о том, что выбирает саван для любимой. От этих мыслей взъярился:

— Беру, — сказал гневно, напугав толстуху.

— Сию минуточку, — пролепетала лавочница и принялась торопливо заворачивать рубаху. — Извольте.

Бартенев щедро заплатил и вышел, спрятав сверток за пазуху, подивившись его легкости и тонкости. На улице тоскливо огляделся, но скрепился, собрался и снова помчался разыскивать тех, кто мог знать и о почившем отце, и о письме.

Поздним вечером, ничего не отыскав, возвращался домой. Проезжая мимо караульного дома*, остановил Яшку, а после — метнулся к распахнутым воротам. За бешенные деньги сторговал дюжину низовых фейерверков*, чтоб устроить для Софьи огненную потеху, какую она часто поминала. Служивые долго кланялись, обещая отправить все в Щелыково нынче же в ночь.

Потеху Бартенев придумал по дороге в Кострому, отринув мысль о кольце, какое хотел купить для нее. Решил, что шутихи ей понравятся, а вот колечко может опечалить, намекнув на помолвку, какой он грозился. Понимал Алексей и то, что кольцо суть есть подарок для него самого, а хотелось порадовать только Софью, и чтоб запомнила надолго.

— Надолго, — ворчал Алексей, вторя своим мыслям. — Надолго ли? Два дня осталось. Успеют ли найти Фокина?

В передней Бартенев скинул шубу на руки Семену, ушел в свой кабинет, запер дверь, но покоя не обрел. Насилу уговорил себя ждать утра и надеяться на добрые вести. Промаялся ночь, ворочаясь с боку на бок на жестком диване и ругаясь на верного Сёмку, что скулил под дверью, уговаривая хозяина пойти в мягкую постель на белые простыни.

Утро не стало добрым: вопреки ожиданиям, новостей не случилось. Бартенев послал еще десяток людей на поиски Фокина, щедро насыпав золота и повелев привезти письмо в Кутузовскую усадьбу. Затем собрался и уехал в Щелыково.

Гнал Яшку, торопился, не глядя на заметенные снегом дороги и вьюгу, какая собралась, да поленилась начаться: ветер поднялся, взвихрил снежную крошку, но быстро утих. У постоялого двора Соболькова Бартенев лишь попросил горячего сбитня, какого проглотил быстро, не разобрав вкуса. Потом долго мучил хозяина, наказывая встретить посыльного с письмом из Костромы, буде он приедет, и дать ему самых быстрых лошадей.

Сделав все возможное, Бартенев забрался в седло и поехал к усадьбе. Опять гнал, опять смотрел вперед себя, не отвлекаясь на искристые сугробы и елки в пушистых снежных уборах. До поворота доехал быстро, но придержал коня: аккурат к защитному пологу катился возок, а в нем сидели четверо, в одном из которых признал Алексей опекуна барышни, Михаила Ильича Глинского.

В тот миг увидал Бартенев вдалеке другой возок, каким правил Герасим, а в нем — Софью. Алексей хоть и был в смутных мыслях, обрадовался, что дитя, зная, что явилась встречать его, как и было уговорено. Знал как-то, что приехала не только за добрыми вестями, но и чтоб быстрей увидеться.

— Софья! — закричал Глинский и бросился было навстречу к ней, да стукнулся о защитный полог. — Софьюшка, синичка моя!

— Дядюшка? — барышня сошла с возка и опасливо приблизилась к опекуну; Бартенев видел горестный ее взгляд и недоверчивость, какая ясно читалась на ее прелестном личике.

— Синичка, детонька моя, — Глинский стянул шапку с головы и повалился на коленки. — Прости меня, прости!

— Михайла Ильич... — Софья бросилась к дядьке и упала на колена с другой стороны полога, прижав ладошку к прозрачной его поверхности, будто к оконному стеклу. — Дядюшка, миленький, ну что ты, что ты...

— Синичка, — плакал Глинский, вмиг состарившись в два раза против прежнего, — знал бы, что отправляю тебя в Стужу, так не отдал бы. Детонька, хорошая моя, думал есть у нас год, а оно вон как...

— Дяденька, встань, — заплакала Софья. — Встань, озябнешь.

— Пусть замерзну, пусть! — Глинский взвыл. — Мог бы, вместо тебя пошел! Мне б еще времени, хоть малую толику! Я б нашел другую какую, а тебя б отдал за Андрейку. Синичка, не знал я, что Стужа так близко. Обманули меня Кутузовы, обманули! Заговорили, навтолкали в уши, что в гости зовут, чтоб ты попривыкла, чтоб другим годом не боялась. Сонюшка, это мне наказание за то, что сам хотел их облапошить. А за тебя всю жизнь буду молиться. Кто ж дите свое любимое отдает? Это ж как сердце себе вырвать.

— Дяденька, хороший мой, не плачь. Не твоя вина, не твоя! Зла не держу, верь мне. Миленький мой, голубчик, тебя отцом почитала, так разве могу я обижаться. Как я рада, что вы все приехали, как рада, — Софья улыбнулась сквозь слезы. — Думала, что отдали меня и позабыли.

— И думать такого не моги, — Глинский утирал слезы шапкой, зажатой в кулаке. — Как узнали про Стужу, сразу к тебе. Наша ты, наша, синичка Сонюшка.

— Софья, — из возка Глинских вышел молодой человек, высокий и статный, — Софья, здравствуй.

— Андрюша, братец, — барышня улыбнулась, утирая мокрые щеки. — Как я рада тебе. И Митя тут, и Любочка.

— Сонюшка... — в возке зарыдала девица. — Сестричка...

— Ну будет тебе, — другой молодой человек, какого Бартенев определил, как Дмитрия, выскочил из возка и потянул за собой сестру. — Не огорчай Софью.

Бартенев спешился и встал поодаль, не захотел мешать разговору, какой не утихал: плакали, смеялись, шептали что-то. Алексей видел перед собой семью, да крепкую и такую, в которой любят друг друга искренне и тепло. Пожалел, что о нем самом плакать будет некому, но печалиться не стал, однако, не потому, что не захотел, а оттого, что почувствовал злость; Андрей уж очень горячо смотрел на Софью, и то Бартеневу совсем не понравилось.

— Доброго дня, — поздоровался громко, прошел сквозь защитный купол и поднял барышню с колен. — Софья Андревна, замерзли?

— Алексей Петрович, и вы тут? — Глинский заторопился, начал было подниматься, да неуклюже, по стариковски. — Слыхал, вас палачом.

— Верно, Михайла Ильич. Меня, — не стал врать Бартенев.

— Знаю, что в Совете вы были против обряда, — вздохнул Глинский. — Вот судьба-то...

— Сударь, вряд ли вам стоит тут оставаться, — Андрей нахмурился. — Дайте нам время поговорить с Софьей.

— Андрэ, ну зачем ты? — барышня укоризненно покачала головой. — Алексей Петрович делает все, чтобы я выжила.

— Так ли? — Глинский с надеждой посмотрел на Бартенева. — Так ли?

— Сделаю все, что в моих силах, — Алексей ответил коротко, злобно глядя на Андрея.

— И что в ваших силах? — ярился и старший сын Глинского.

— Андрэ, голубчик, поверь, многое, — закивала Софья. — О, мон дьё, прошу тебя, не хмурься, у тебя такой грозный вид, что мне страшно.

— Софья, — Андрей мгновенно остыл, — мне нужно многое тебе сказать.

— Потом скажете, сударь, — Бартенев положил руку на плечо барышни и чуть притянул к себе. — Вечереет, а вам еще обратно ехать.

— Сонюшка, а я вот тебе духи привезла, — встряла Люба. — Твои любимые, фиалковые. Подумала, обрадуешься. А как передать-то? Полог же.

Бартенев протянул руку и забрал сестринский подарок, получив в ответ улыбки сразу двух барышень.

— Спасибо, голубушка, — Софья спрятала склянку за пазуху. — Жаль, я без подарка к тебе.

— Софья, я хотел книг захватить, да подумал, что не до них теперь, — Митя печально изогнул брови. — Молимся за тебя, сестрица. И будем молиться.

— Софьюшка, синичка моя, — снова всхлипнул Глинский, — мы тут будем, поблизости. Поживем на постоялом дворе.

— Не стоит, — в разговор влез Бартенев. — Перед обрядом все уезжают подальше. Стужу мало кто выносит даже за защитным пологом. Не рискуйте понапрасну.

— Дядюшка, — Софья вздрогнула, — поезжайте! Не нужно тут из-за меня!

— Детонька, не смогу я уехать, не смогу, — вздыхал поживший дядька. — Как оставлю? Одна ведь совсем.

— Я вовсе не одна, — Софья улыбнулась. — Со мной Алексей Петрович.

— Палач? — разозлился Андрей.

— Защитник, — барышня положила ладошку на плечо Бартенева. — Я ему верю.

— Софья, на два слова. Прошу тебя, — Андрей смотрел умоляюще.

— Что, Андрэ? — Софья потянулась на ним в сторонку, а Бартенев едва сдержался, чтобы не схватить ее и не отпускать от себя.

— Алексей Петрович, — позвал Глинский тихо, — просьба есть. Все, что пожелаете, исполню, только согласитесь.

— Слушаю, — Бартенев косился на Андрея и Софью, какие шептались сквозь полог.

— Отдайте потом ее тело. Знаю, что раньше сжигали по весне*, но то нехристи творили, не православные, — всхлипнул дядька. — Сам схороню, заупокойную...

— Михайла Ильич, рано еще об этом, — оборвал Бартенев и сжал кулаки. — Погодите ее хоронить.

— Она наивная, верит еще, что спасется. А вы-то что ж? — вздохнул Глинский. — Вам ли не знать, что от Карачуна живыми не уходят.

Бартенев скрипнул зубами от злости, понимая, что поживший чародей прав, и постарался ответить честно:

— Сделаю все, что смогу, — кивнул. — Если не выйдет, тогда уж и у меня к вам просьба. Заберите и мое тело, похороните рядом с ней.

Глинский долго смотрел на Алексея, в глазах его — мудрых и печальных — отражалось много того, что было понятно и без слов. Через малое время он кивнул и ответил:

— Сделаю, как просите. И дай вам Бог, Алексей Петрович, что не оставите синичку одну. Зачтется вам на том свете. Господи, за что ж нам все это?

— И еще одно, — Бартенев оглянулся на Герасима, что топтался у возка. — Откупную на кучера вашего. Верный человек.

— Ох ты, — Глинский полез за пахузу, — из головы вылетело. Привез откупную, хотел синичку порадовать. Так вы уж отдайте сами.

Алексей забрал грамотку:

— Михайла Ильич, послушайтесь моего совета, уезжайте, — Бартенев опять смотрел на беседующих Софью и Андрея. — Здесь помочь вы ничем не сможете, а в Костроме — да. Если мне удастся задуманное, то сразу после обряда мы поедем к город. Какими мы выйдем после встречи с Карачуном, я не знаю, но может понадобиться лекарь. Отыщите Столетова, он лучший. Дайте ему золота и отправьте в день обряда в мой городской дом. Пусть ждет.

— Все сделаю, — кивнул Глинский. — Молиться стану. И вот еще, дайте нам хоть малое время, чтоб проститься с синичкой.

— Не говорите ей прощальных слов, — насупился Бартенев.

— Не скажу, — Глинский шмыгнул носом. — Не дурень, понимаю.

Пришлось Алексею встать поодаль и дать Глинским времени на разговор. Он злился, примечая горячий взгляд Андрея, но держался, зная, что для Софьи такая встреча — отрада. Бартенев видел теплую улыбку на ее лице и радость, какую понимал очень хорошо: знать, что тебя не предали, всегда счастье.

— Что, сударь, не нравится? — Герасим, какой подошел не слышно, ухмыльнулся. — Старшенький завсегда глядел на Софью Андревну. Да не так чтоб по-братски.

— Я тебе приятелем стал? — Бартенев сурово глянул на ушлого мужика.

— А я что? Я ничего, — Герасим отступил на шаг. — Да не хмурьтесь, она в его сторогу и не глядела вовсе.

Чудно, но Бартеневу после слов мужика полегчало. Должно быть, потому и сказал:

— Вольный ты теперь, — протянул откупную. — Можешь уйти, если хочешь.

— Барышню не оставлю до самого конца, — Герасим упрямо покачал головой, забирая бумагу. — Да и обещался ей, что пригляжу за Верой Семённой. Я слов на ветер не бросаю.

— Так ли? — хмыкнул Бартенев. — Болтун ты редкий, язык за зубами не держишь.

— Для вас же стараюсь, Алексей Петрович. У вас вон аж зуб крошится от злости, а я с пониманием.

— Понял и молчи. Иначе какой ты мужик?

— Как скажете, сударь, — Герасим улыбку спрятал и поклонился. — Спасибо за грамотку.

— Не меня благодари, а Софью Андревну.

---

Караульный дом — во времена Петра Первого фейерверки делались и хранились в специальных лабораториях. Чаще всего это были здания военных ведомств.

Низовые фейерверки — это закреплённые на земле подвижные и неподвижные фигуры, дополненные огнями. Огненные фонтаны, факелы и колеса.

Сжигали по весне — легенда о Голубом ключике уходит корнями в древность. До Крещения там приносили в жертву Карачуну невинных девушек: привязывали к дереву и оставляли замерзать. Весной тело сжигали, отмечая приход тепла.