— Алексей Петрович, поезжайте уж, — выговаривала Софья. — Совершенно не понимаю, голубчик, вашего страха.

— Страха? — нахмурился Бартенев. — Ужаса, сударыня. Так тяжело поверить, что я тревожусь о вас и не хочу оставлять одну?

Софья на миг позабыла и свой ночной кошмар, и близость обряда, улыбнулась и кокетливо похлопала ресничками. После перекинула косу на грудь, поправила шапочку и легкой походкой направилась вон из флигеля. На пороге обернулась к Алексею:

— Шарман, месье, — проворковала нежнейшим голоском. — Вы такой милый, когда хмуритесь. Очаровательные бровки, се манифик.

— Софья, — Бартенев рассердился, — вы можете быть серьезны? Запомните...

— Ой, опять, — она махнула на него муфтой, какую держала в руке. — Снова будете наставлять, что мне можно и чего нельзя? Экий вы скучный. Право слово, зевать хочется.

Высказав все сердитому Щелыковскому лешему, барышня Петти вышла за порог, остановилась на крылечке, вдыхая свежий морозный воздух и жмурясь от яркого солнца, что едва взошло и окрасило высокие сугробы розовым.

— Мон дьё, как же я соскучилась по прогулкам! — она сбежала со ступенек. — Герася! Где ты?!

— Тут, барышня, — мужик подошел. — Эва как снег-то скрипит под сапогами.

— Так Стужа. А не проводить ли нам Алексея Петровича до поворота? Верочка сказала, что там кромка защитного полога, дальше нельзя.

— Сей миг! — Герасим заулыбался. — Эх, прокачу вас с ветерком!

— С каким еще ветерком? — Бартенев подошел неслышно и остановился за спиной Софьи. — Мороз страшный. Деревья трещат. Хочешь, чтоб простыла?

— Барышня? — Герасим не сдержал смешка. — Простыла? Скорей жареный петух вскочит и закукарекает. Сколь помню Софью Андревну, ни разу не хворала. Вечно зимой нараспашку бегалась, осенью под дождем скакала, так еще и в лужах полоскалась. Ох и доставалось ей от тётки.

— Герасинька, запрягай, — барышня шаловливо улыбнулась и пошла со двора, то и дело оборачиваясь на Бартенева, какой шагал за ней, хмурился и ворчал себе под нос. — Алексей Петрович, а что это вы там бубните, а? Опять стариковское взыграло?

— Взыграло, — Бартенев догнал ее и пошел вровень. — У меня стариковское, у вас — ребяческое.

— Завидуете? — хихикала барышня.

— Радуюсь.

— Чему же?

— Тому, что еще не сошел с ума, слушая вас. Чуть тронулся, только и всего, — Бартенев остановился у ворот усадьбы, глядя на хозяйский дом. Софья проследила его взгляд, увидав Ксению, какая подсматривала за ними из окна большой гостиной.

— Они не побеспокоят, — сказал Бартенев. — Вы теперь для них самое дорогое, поверьте. Хотите напугать Кутузовых, пригрозите отказом от обряда.

— Я не боюсь, Алексей Петрович, — Софья покачала головой. — Чего уж мне теперь бояться?

— Не говорите так, — он разозлился и сильно.

— Не буду, — она шагнула к нему. — Уж простите мне, не сердитесь. Поезжайте и ни о чем не тревожьтесь. Только возвращайтесь с добрыми вестями. Я надеюсь, сударь. Надеюсь на вас, как ни на кого другого.

— Вот то-то же, — он довольно ухмыльнулся и надел шапку, какую держал в руке. — Что вам привезти из Костромы?

— Ой, голубчик, а привезите мне шелковую рубаху, — Софья встрепенулась. — На обряд же надо идти в одной рубахе и босой. Только возьмите самую лучшую, ладно?

— Софья, — Бартенев изумленно разглядывал ее, — вы не шутите?

— Какие шутки? Если та прозрачная, которая приходила ко мне ночью, прежняя жертва, то я совсем не хочу выглядеть как она. Вы заметили, какой простой фасон? Ни вышивки, ни сборок на рукавах. Если уж идти к Карачуну, так хоть нарядной. Жаль, что прическу нельзя сделать, очень жаль. И откуда у Мороза такие фантазии, что обреченица должна быть непременно простоволосой?

Софья не то чтобы всерьез думала о нарядах, но привычка следовать совету почившей тетки Ирины, пересилила: та всегда говорила, что женщине пристало быть хорошо одетой при любых обстоятельствах, будь то праздник, поминки, крестины или смерть.

— Софья Андревна, я сдаюсь, — Бартенев смотрел на нее странно: и с нежностью, и с ярким блеском в глазах. — Будет вам рубаха. Да и не только она.

— А что еще? — Софья не сдержала любопытства и шагнула к нему ближе. — Что?

— А вот не скажу, — Бартенев склонился и прошептал ей на ухо: — Теперь мучайтесь неизвестностью. Считайте, что это месть за старика.

— Подарок? — Софья поежилась и хихикнула: его меховой воротник щекотал ее щеку.

— Подарок, — кивнул.

Барышня на миг забылась, засмотревшись не пригожего Бартенева, а после удивила саму себя: положила ладошку к нему на грудь, поднялась на мысочки и легонько поцеловала в щеку. Впрочем и отпрянула скоро, испугавшись собственной смелости.

— Это за подарок, — прошептала и опустила личико, полыхнувшее стыдливым румянцем.

— А за просто так? — Бартенев смотрел горячо, да так, что Софья едва не вспыхнула от его взгляда. Вспомнила и его крепкое объятие давешней ночью, и его губы на своей шее, и его слова, какие туманили разум.

— Алексей Петрович... — пролепетала барышня, не зная куда деться от его пламенного взора. Собралась было отойти, да он не пустил: взял за локоть и потянул к себе.

— Только лишь за подарок? Жадная, — попенял Бартенев, склонившись к ней.

— Мы не одни, — прошептала Софья, увидав вдалеке Герасима, и попыталась было отойти.

— А если б были одни? — удержал за руку, крепко сжав горячими пальцами ее ладошку.

Софья и хотела бы упрекнуть его в излишней настойчивости, быть может, в бесстыдстве, да не смогла. Потерялась, смутилась, но за собой знала, что эдакое бессилие делает счастливой, заставляя позабыть обо всем, кроме мужчины, что стоял перед ней; высокий черноглазый Бартенев волновал ее куда больше, чем Юрочка Пушкин, в которого она влюбилась еще подростком, увидав в церкви, аккурат перед Пасхой. Правда, чувства эти не выдержали испытания временем: иссохли за пару месяцев, скукожились и осыпались пылью, оставив по себе приятные воспоминания о том, как сладко ныло сердечко майскими ночами.

Она смотрела на Бартенева, забывшись и жалея лишь об одном: на счастье оставалось слишком мало времени. Быть может, это и стало причиной грусти, которая окутала, заставила померкнуть теплую радость и нежность, что затеплились в ней.

— Алёша, — прошептала тихонько, — как жаль, что мы не встретились раньше.

Он вздрогнул, взгляд его стал тоскливым, видно, в ответ на ее печаль. Бартенев прикрыл глаза на миг, а когда снова посмотрел, Софья увидела другого человека: решительного, сильного, пылкого.

— Я тебя не отдам. Никому, — отчеканил.

Теперь пришел ее черед вздрогнуть и замереть: она не могла и представить себе, что один лишь взгляд может так обжечь.

— Не отдавай, Алёша, — не удержалась от слез.

В тот миг подошел к ним Герасим, покашлял тихо, будто упреждая:

— Сударь, Яшку вашего запряг и возок уготовил. Едем, нет ли?

— Едем, Герасинька, — Софья смахнула слезу со щеки. — Едем.

К возку барышня едва ль не бежала, все боялась оглянуться на Алексея, чтоб не заплакать, чтоб не показать, как ей горько. Не хотела печалить его, зная как-то, что это сделает Бартенева несчастным, а то и вовсе — бессильным.

Кони мчали быстро и резво, полозья возка повизгивали на снегу, будто подпевали морозу, какой кусал за щеки, но тем и бодрил. Герасим нахлестывал лошадей, свистел, видно, старался распотешить Софью, да она не откликалась на его задор: смотрела на Бартенева, что ехал верхом рядом с санями. Хотела запомнить его таким: крепким, красивым, с нахмуренными соболиными бровями и блестящей теменью глаз. Бартенев же, как назло, отвечал ей взором, в каком чудился огонь. Софья вздыхала, отворачивалась, но после снова глядела.

— Софья Андревна, — Алексей выпрямился в седле и лихо заломил шапку, — Вернусь третьим днем поутру. Так вы уж встречайте тут же, у поворота.

— Вот еще, — она насмешливо фыркнула, глядя на лихого Бартенева. — Охота была мерзнуть.

— Отчего ж нет? — он потешно приосанился. — Согласитесь, я прекрасная компания. Или у вас есть на примете кто-то лучше?

— Что вы, голубчик, — она беспечно помахала рукой. — Лучше вас и не найти. И сладкоречивы, и милы, и галантны. Не подначиваете, не потешаетесь над наивной девушкой, да и хвастовства в вас никакого. Само совершенство.

— Рад, сударыня, что оценили меня по достоинству, — он важно покивал. — Вы гораздо умнее и прозорливее, чем я думал.

— Вы обо мне думали? — она кокетливо склонила голову к плечу. — Теперь мне неловко перед вами.

— Отчего же?

— Оттого, сударь, что я о вас — нет.

— А этого и не нужно, — он хмыкнул. — Довольно и того, что глаз с меня не сводите.

— Так больше смотреть-то не на кого, — она обвела рукой высокие ели и сугробы.

— Безумно рад, что в кои-то веки у нас нашлось нечто общее, — ответил Бартенев.

— Что же?

— А то, Софья Андревна, что и я думал о вас за неимением другого. Впрочем, иногда я вспоминал о Яшке, — Бартенев потрепал коня по шее. — Надеюсь, вы простите мне эту переменчивость.

— Разумеется, прощу, — она послушно закивала. — Но припомню, и не раз.

Чудно, но ехидная пикировка развеселила всех: Герасим похохатывал, Бартенев улыбался, Софья смеялась. Впрочем, совсем скоро дорога привела к кромке защитного полога, какой едва заметно мерцал и переливался на солнце, походил на прозрачную слюду и чуть рябил, будто вода, по которой прогулялся легчайший ветерок.

— Дальше вам нельзя, — Бартенев стал серьезен. — Возвращайтесь, иначе, аука запутает, будете кататься кругами до темени.

— Доброго пути, Алексей Петрович, — попрощался Герасим, стянув шапку с головы.

— Софья Андревна... — начал было Бартенев, но умолк.

— Прощайте, голубчик, — тихо сказала барышня. — Возвращайтесь скорее.

— Будете ждать? — спросил он.

— Буду, — отвернулась, пряча румянец.

Бартенев не сказал более ни слова, и только стук копыт по утоптанной дороге, подсказал Софье, что он уехал.

— Не печальтесь, барышня, — утешал Герасим, поворачивая возок к усадьбе. — Вернется ваш ненаглядный.

— Ненаглядный? Герася, откуда такие мысли?

— Да на что мне мысли, когда уши есть? — смеялся ушлый мужик. — Он сказал, что глаз с него не сводите, стало быть, наглядеться не можете. С того и ненаглядный.

— Ах ты, Гераська! — Софья стукнула его муфтой по спине. — Болтун ты, каких поискать!

— Зря вы, барышня. Бартенев — парень справный. Вот таких как он поискать. Ну и я неплох, тут ваша правда.

— О, мон дьё, — вздохнула Софья. — Вокруг одни хвастуны.

— На том и стоим, — Герасим ухмыльнулся и подстегнул коней.

Во дворе въехали бодро, с шутками и смехом, но веселье было недолгим: на крыльцо выскочила Ксения.

— Что, проводила своего защитничка? — хозяйская дочка улыбалась недобро. — Одна осталась?

— Во-во, — вслед за сестрой вышел и Алексашка с повязкой на глазу. — Ну что, обреченица, смеяться-то расхотелось? Теперь мы с тебя за многое спросим.

Герасим взял из возка кнут и сжал в руке, после сошел с облучка и двинулся к Кутузовым.

— Герася, постой-ка, — остановила Софья.

Она вальяжно расположилась в возке, с насмешкой оглядывая брата и сестру. Страха не было и в помине, одна лишь досада, что приходится мириться с людской подлостью и недалекостью. Это и стало причиной ее речи, какую произнесла она, глядя прямо в глаза Алексашки:

— Александр Василич, чего ж просто грозиться? Спросите уж с меня за все. Но хочу предупредить, если ваши слова мне не понравятся, то к Голубому ключику я не пойду. А что вы так смотрите? Я покамест не дала согласия стать жертвой. Откажусь, да и всем расскажу, что вы тому виной. Потом уж спрашивать будут с вас, да не кто-нибудь, а чародеи из Совета. Ну что же вы приуныли? Кстати, а как зубы ваши? Вижу, еще и глазик поранили. Везения не хватает? Так могу и вовсе отнять.

— Ах ты... — Алексашка сунулся было к ней, да остановила сестра.

— Стой, дурень! — взвизгнула Ксения. — Погубишь всех нас!

— Да-да, послушайтесь сестрицу, — Софья милостиво кивнула. — И скажите стряпухе, что хочу пышек на меду. И чтоб немедля.

— Зараза... — прошипел Алексашка, повернулся идти в дом, но поскользнулся, упал на ступеньку и расшиб себе лоб.

— Дурни! — раздался голос Кутузова. — Даже дышать не сметь в ее сторону!

Софья не стала слушать перебранку, какую затеяли на крыльце хозяйского дома. Поманила за собой Герасима и ушла во флигель.