— Алексей, да погоди ты! — полнотелый чародей бежал за Бартеневым. — Ух, проворный, не догнать. Вот она молодость, не то что старые телеса. Да погоди, уймись. Давай поговорим.

— Юрий Вадимыч, какие ж еще разговоры? На Совете все обговорили, — ответил Алексей и распахнул дверь своего костромского дома. — Зайдешь?

— Зайду! — поживший чародей вошел в переднюю, скинул тяжелую шубу на руки Семёна, какой молча принял одежду и тихо ретировался.

— Будь гостем, — Бартенев указал на гостиную.

— Алексей...Алёша, ведь знаю тебя с младых ногтей, вижу, как бьешся на Совете с дуралеями, как жилы тянешь и сердце себе рвешь. Ну что поделать, если ничего не хотят слушать? Однако ты молодцом! Вон и московская губерния к тебе примкнула, и смоленская одумались. Казанская почти с нами, чуть надавить. Киевская всегда против была, иного не ждал. Но ты вспомни, что было год тому, вспомни! Как ты примчался с поля боя и упирался с ними! Ведь и половина Совета к тебе не прислушалась. А ныне что? А? Лёд тронулся, уж поверь мне, старому сычу.

— Юрий Вадимыч, присядь, — Бартенев угрюмо отвернулся к окну, не желая смотреть в глаза Кадникова: пылал злобой, досадовал на закостенелость умов, какие стали ленивы и отвергали все новое и непривычное.

— Присяду, пожалуй, — чародей тяжко опустился на диван, протянул ноги и утер вспотевший лоб. — Все силы выпил Совет этот треклятый. Вот же угораздило меня попасть в «Стужу». И ведь не избежать, не уйти от нее. Пережить только, да как? Ты верно говоришь, надо готовиться, надо дать отпор Карачуну*. Но и ты пойми, мороз грянет, погибнет все. Все, Алёша! Урожая не будет, стада издохнут, дичи неоткуда будет взяться. Люди вымрут! Мне ли не знать!

— Твоя правда, — кивнул Бартенев и присел напротив Кадникова. — Ты об этом знаешь лучше других. Волшба заставляет. Да, стада твои уполовинятся, но и сила Карачуна сойдет на нет, если не отдать ему жертвы. Не дадим, иным разом просить не станет, а потом обессилеет. Позабудут его, и вся мощь иссякнет.

— Верно. Но сколь смертей будет. Об этом ты подумал? Людишки перемрут от холода и голода! Не жаль тебе?

— Не перемрут! — Бартенев сорвался с места. — Запасаться надо! Жадность унимать! Мяса, зерна отдавать! Яковлевы сидят на своих амбарах, не хотят делиться!

— Алёшка, а об чародеях подумал? — увещевал Кадников. — Ведь и наши силы подломятся.

— Восполнятся. И ты это тоже знаешь. Первые два года будет тяжко, но потом станем сильнее. Ты вот что мне скажи, дядька, бывало, чтоб кто-то встретился лицом к лицу с Карачуном?

— Если и бывало, нам об том не узнать. Не выжили. Померзли.

— Я ведь спрашивал тебя, так ты все глаза отводил. Знаешь что-то? Почему не расскажешь? — Бартенев пытал пожилого колдуна.

— Отлезь, Лёшка, — дернул плечом Кадников. — На то я и третья глава Совета, чтоб помалкивать.

— Юрий Вадимыч, ты меня знаешь. Я болтуном не был никогда. Все, что скажешь, останется между нами.

— И не проси, — поживший чародей нахмурился.

— И как прикажешь выстоять против Совета? А? Вслепую биться? Про «Стужу» все знают, а вот про жертву — нет. Лишь то, что в «Русской волшбе» указано. А ты знаешь, ты все знаешь, — Бартенев надавил голосом. — Не веришь мне? Ну так ступай с Богом. Уж сам как-нибудь.

— Хорохоришься? — хмыкнул Кадников. — Сопляк. Весь в батьку своего. Упёртый. Ладно, обскажу. Но никому!

— Слово даю!

— Двести лет тому в Щелыкове отдавали жертву, так видали, что возле Голубого ключика отирался боярич Стрешнев. После к дому Кутузовых вышел обмороженный и издох у них на пороге. Да и батька твой... — Кадников осекся и умолк.

— Что? Что батька? Да говори ты! — Бартенев с трудом удержался, чтоб не схватить чародея за грудки.

— Что-что! То! — взъелся Юрий Вадимович. — Зазнобу его в жертву отдали. Он было побежал на выручку, да неудачно. Поскользнулся и ногу сломал. Насилу отыскали его в сугробах.

— Зазнобу? — Алексей опешил и присел. — Какую зазнобу?

— Вот с того и не рассказывал тебе, — вздохнул поживший. — Елена Рачинская. Ей восемнадцать стукнуло, так ее выбрали для Карачуна, та согласилась, пожалела людей. Добрая была и красавица, каких поискать. Твой отец и ополоумел. А уж когда забрал ее к себе Голубой ключик, так и вовсе угрюмым стал. Женился-то он уж потом сильно пожившим. Мамка твоя из вдов была, но мягкосердечная, хорошая, в летах. Потому и тебя народили поздно.

— Не знал... — выдохнул Бартенев. — Елена? Ты сказал — Елена?

Вмиг Алексей вспомнил странный свой сон и наказ отца звать Елену. Теперь сие понял, но изумился: приснилось то, чего он знать не мог никак. Вздрогнул, предчувствуя дурное, в каком ему самому отводилась непонятная роль. Промолчал, жадно слушая Кадникова:

— А то, что отец твой ногу переломил, так это все Елена. У женщин Рачинских по крови передается волшба дарить удачу и отнимать ее. Видно, знала девка, что Петька за ней бросится, вот и лишила везения, чтоб жизнь ему сберечь. Да ты не о прошлом думай, а о себе.

— А что я?

— Тебе вести жертву к Голубому ключику. Из Щелыковских обитальцев ты теперь самый сильный чародей. Тебя Карачун выберет палачом. Вот чего бойся, Алёшка.

Бартенев покрылся холодным потом, вздрогнул, оттого мысли его забились, заметались, складываясь в жуткое.

— Как выбирают жертву? — спросил осипшим голосом.

— Как-как! Каком кверху! — озлился Кадников. — Пестуют с младенчества. Учат мороза не бояться, зверя не остерегаться, а более всего — отрекаться от себя и думать лишь о людском благе. Жертва-то добровольно должна пойти на смерть. Берут под опеку девочек, какие подходят. Глаза синие, волосы светлые, и чтоб тоненькие и пригожие. Да не всякий еще в опекуны годится. Лучше всех пестуют Скрябины, Татурины и Глинские. У всех волшба плодородия, Карачун больнее всего по ним бьет. Вот и стараются. Девочек держат наособицу, говорить с чародеями особо не дают, чтоб те лишнего не сболтнули, не напугали до времени. Да и в люди не выводят. Красивые же, а ну как найдется охотник, да сманит? А в жертву только невинных.

— Глинские? — Бартенев почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Глинские?!

— Да ты дурной что ль? Оглох? — поживший чародей ругался. — Глинские! У них на воспитании Софья Петти. Она кровь от крови Рачинских, а Елена ее двоюродная бабка. У Татуриных на опеке Александра Урусова, но говорят, здоровьем хезнула, не доживет. Стало быть, отдадут Петти.

— Софью Петти? — переспросил Бартенев, не желая верить своим ушам.

— Сдурел совсем, — покачал головой Кадников. — Алёшка, ты на Совете оглох? Петти, говорю!

— Погоди, Юрий Вадимыч, — Бартенев выставил вперед ладонь. — Софья будет жертвой, а я — палачом?

— Ну... — поживший развел руками. — Да погоди ты беситься-то. Год еще впереди. Авось, до того времени перепрем на Совете. И помалкивай про Софью! Я тебе доверился, а сие большая тайна. Языком не мели направо и налево.

Бартенев вскочил, замер посреди гостиной. Он чувствовал, что должен бежать, должен немедля что-то делать, но остался стоять на месте. Алексей попытался справиться с болью, какая обожгла, постарался не завыть от безнадежности, зная, что никакие заполошные метания не помогут ему выручить Софью. На кону стояла ее жизнь, и он не мог позволить себе ошибки. И между всем этим сильно терзало понимание, что вскоре ему придется делать страшный выбор: рассказать Софье об ее участи или промолчать, чтобы не превращать последний год ее жизни в пытку и страшную муку ожидания смерти.

— Алёшка, ты чего? — Кадников с трудом поднялся с дивана. — Захворал?

— Нет, Юрий Вадимыч, — ответил Бартенев, да голоса своего не узнал.

— Видно, устал. Ну так отдохни. Пойду я, — чародей пошел к двери. — Не теряйся, пиши мне и сам приезжай. Может, за год что и произойдет. Рано еще сдаваться.

— Прощай, дядька, — Алексей поклонился и снова замер: не смог заставить себя проводить гостя. Говорить не хотел, думать не мог, унять бухающее сердце не получалось.

Бартенев пометался по гостиной, остановился возле окна и прислонился лбом к холодному стеклу. Он ждал облегчения, хотел остудиться, но прогадал: вспомнил о Софье, о вечно распахнутом ее кунтушеке, какого она не застегивала на морозе, о ее синих глазах и особенной улыбке, которая заставляла его сердце биться сильнее. Алексей переживал один из самых ужасных дней своей жизни, в которой случалось много страшного: потери, война, кровь, смерти. Но еще никогда он не чувствовал так остро своей беспомощности и отчаянной влюбленности, которая опалила его, а теперь запылала с дикой и неуемной силой. Ужас предстоящей потери Софьи сделал чувства ярче, а горе — страшнее.

— Ладно, — Бартенев собрался с силами. — Ладно, посмотрим еще кто кого. Софью не отдам. Утрутся, перетопчутся. Есть еще время, есть.

В тот миг дверь гостиной распахнулась, и внесло Семёна:

— Лексей Петрович, тут к вам... — он не договорил.

— Сгинь! — высокий мужчина отодвинул верного слугу. — Алёшка, началось!

— Никита? — Бартенев шагнул к приятелю. — Каким ветром ко мне?

— Плохим, Лёш, плохим. Шторм, вал девятый, — Никита скинул шубу на пол. — Стужа пришла. Ждали другим годом, а опередила. Мой камень-перстовик в Кинешме посинел. Теперь уж скоро...

— Куломзин, ты что несешь? — Бартенев нахмурился страшно.

— Беду несу. Уж прости, друже, — Никита обернулся к Семёну: — Горячего подай. Продрог в пути.

— Стужа... — Бартенев очень хотел закричать, разрушить дом, Кострому, но опомнился. — Никита, гостем оставайся. Мне ехать надо.

— Куда ты? — опешил Куломзин.

— Тороплюсь, — Бартенев выскочил в переднюю и крикнул: — Седлать! Шубу мне! Немедля!

— Куда ж вы в такую пору? Вечереет! Пурга! — Семён крутился возле хозяина.

— Быстро, — Алексей повел бровью и вскоре уже был в седле, глядя на Никиту, какой выскочил на крыльцо.

— Лёха, поехать с тобой? Вижу, дело у тебя горячее, — друг сделал шаг со ступеней.

— Потом, Никита, все потом, — ответил и стеганул Яшку, какой взвился и вынес за ворота.

На людной улице услыхал Бартенев окрик:

— Алексей Петрович! Погодите! — навстречу бежал человечек, в котором он признал помощника нотариуса Фокина.

— После! — Алексей отмахнулся

— Это срочно! Очень важное дело! — кричал человечек, догоняя. — Постойте!

Не догнал, поскользнулся и рухнул в снег, после еще долго шарил рукой, отыскивая письмо коричневой бумаги с сургучной печатью. Нашел, отряхнул и спрятал за пазуху.

Бартенев лишь мельком увидел сие, подхлестнул Яшку и помчался вон из Костромы к дороге, какая вела на Щелыково. Не щадил ни себя, ни коня, и в позднем вечеру, когда пурга разыгралась не на шутку, прибыл к постоялому двору Соболькова. Ехать дальше не смог: вьюжило так, что ни зги не видно.

Ночевал сидя на лавке, сжимая кулаки, стиснув зубы от злости, какая была порождением бессилия. Бартенев готовился к решительному бою, в котором его противниками стали Кутузовы. Он не думал о Карачуне, зная, что тот непременно случится, а потому не тратил сил, чтобы размышлять о неизбежном.

— Софья, только не ходи к Голубому ключику, только не ходи, — Бартенев шептал, напоминая самому себе безумца. — Не бойся, я сделаю все, что смогу. Даю слово. Ты никогда не останешься одна. Что бы не случилось, я буду рядом. Дождись меня. Не ходи к ключику!

Алексей задремал лишь под утро, но подскочил, услыхав крик во дворе. Позвал прислугу, велел седлать, а уж по пути в Щелыково задумался:

— Почему годом раньше? Отчего отец приходил во снах, будто знал, что быть мне палачом? — Бартенев гнал коня. — Ладно, чего гадать теперь. Кутузовы мне все расскажут. А упрутся, так раскатаю дом по бревнышку.

---

Карачун (также известен как Корочун) — персонаж славянской мифологии, олицетворяющий мороз, холод и смерть.