Софья стояла у ворот поместья, глядя на заснеженную дорогу. С утра была на ногах в тревоге и волнении. Удивлялась тому, как нетерпеливо ждала возвращения Бартенева, зная, что приедет лишь под вечер, а то и другим днем.

— Алексей Петрович, да что ж вы все не едете и не едете? — ворчала, прижимая меховую муфту к личику: мороз стоял страшный. Деревья, покрытые инеем, потрескивали, снег, сдуваемый ветром, летел с сугробов и стелился по земле серебристой позёмкой.

Барышня и не думала бы тревожится, да вчерашним днем заехал в Щелыково путник, разыскивая Бартенева. Софья спустилась по лестнице и выглянула в переднюю, приметив высокого молодого мужчину, какой здоровался с Кутузовым. Однако гость долго не задержался, узнав, что Алексей в Костроме на срочном заседании Совета. Прошептал что-то на ухо Василию Ивановичу, от чего тот злорадно улыбнулся, и уехал.

Но не только это стало причиной Софьиного страха, а еще и обрывок разговора, какой случился нынешним утром в гостиной меж отцом и его детьми: посмеивались, делили какое-то золото, а после помянули и ее, Софью Петти. Барышня разобрала лишь несколько слов, но и их хватило, чтоб насторожиться:

— Софку уговорим, согласится, никуда не денется. А вот Лёшка заартачится. Ну да ничего, пойдет как миленький, — зло похохатывал Кутузов.

Ему вторила Ксения неприятным смешком, Федор молчал, а вот Алексашка высказался:

— Бать, уж дюже хороша девка.

— Зенки твои бесстыжие! — напустился отец на сына. — Смотреть на нее не смей! Ноздри вырву!

Софья хотела подойти ближе, чтобы понять о чем речь, но ее спугнул Родька, какой тащил большой поднос со сластями для господ. Пришлось убегать и прятаться в простенке, а после ухода слуги, дверь в гостиную оказалась плотно закрытой. На этом и закончился ее вояж.

Не снеся тревоги, Софья отправилась в Герасиму в людскую, однако, не застала его: сказали, что ушел на конюшню. Пришлось запереться в своих покоях и размышлять об услышанном. Поначалу ей показалось, что хотят отдать замуж за Бартенева и — вот чудо — от этой мысли полегчало. После пришла обида:

— Заартачится он, — бубнила Софья, глядя в окошко. — Еще посмотрим, кто артачиться будет. И с чего это вдруг Кутузовы меня отдадут? Дядюшка такого не дозволит!

Высказавшись вслух, барышня снова заволновалась, понимая, что попала она в Щелыково по воле опекуна, и, вполне возможно, он и сам был осведомлен о планах Кутузовых. А вот знал ли о том Бартенев — осталось для Софьи загадкой.

В тот миг, когда барышня готова была впасть в отчаяние, в дверь поскреблись:

— Софья Андревна, отоприте.

— Входи, Герася, открыто.

Мужик тихо вошел в покои и затворил дверь:

— Нынче в людской языками трепали, — Герасим говорил быстро, тревожно озираясь. — Говорят, у Кутузовых волшба недобрая. Говорят, тут люди пропадают. Были да сгинули, и концов не сыскать. Софья Андревна, может, ну их? Может, домой? Я уж и возок уготовил, и тулуп в него кинул. Домчимся вборзе.

Софья шагнула навстречу приятелю, да так и застыла, глядя на него. Однако отмерла и сказала:

— И я слыхала кое-что да не разумела сути.

— Что, барышня? Коли знаете чего, так говорите.

— Ничего не разобрала, но что-то обо мне и о Бартеневе.

— Во как! — мужик выпучил глаза. — Замуж берет? Ну так-то он неплох, богатый и не кривой. А чего ж так поспешно? Глинский-то знает? Воля ваша, но я б сбежал отсель. Захочет Бартенев вас в жены, прикатит в Кострому, посватается по-людски и чин по чину.

Софья пометалась по комнате, сжимая кулачки, потом тряхнула головой, будто скидывая с себя морок:

— Не думаю, что Алексей Петрович захочет меня в жены. Тут что-то другое, и оттого мне тревожно. Может, ты и прав, Герасинька, может, лучше уехать. Давай так, завтра я скажусь больной. Мол, лекаря мне надобно, а тут нет.

— Ну вот и ладно, вот и славно, — мужик, по всему видно, вздохнул легче.

— Договорились, — Софья протянула руку, и Герасим тихонько стукнул по ее ладони своей. — Только уж ты суматохи наведи. Мол, барышня занедужила. Ох! Ах!

— Не сумлевайтесь, все сделаю в лучшем виде. Уж чего-чего, а шороху наведу такого, что сами вас отправят, — хохотнул мужик и собрался уж уйти, но встал как вкопанный, глядя на дверь: в коридоре послышались торопливые шаги, словно кто-то убегал.

— Ты ж глянь, какая зараза девка, — сплюнул. — Ксюха, боле некому. Топает, как лошадь. Подслушала, не иначе. Эк мы с вами лопухнулись-то.

— Вот незадача, — опечалилась Софья. — Теперь не солжешь. Герася, вот что, дождемся Бартенева.

— Верите ему? — мужик свел брови к переносью. — Так-то и я к нему с почтением, особливо после кулачных. Но ведь чужой он.

— Верю, — Софья кивнула. — Уж не знаю почему, но ему верю.

— Добро, ждем. Будет вскоре. Ну, а я пока послежу, может, чего и вызнаю, — Герасим подался к двери. — Не бойтесь. Ежели что, возок у меня наготове. Сбежим.

— Спасибо, голубчик!

Едва Герасим вышел за порог, началось странное: Кутузовы велели запрягать, засуетились. Софья вышла узнать, что стряслось, но быстро вернулась в свои покои: хозяева смотрели недобро, а в самом доме чувствовалась беда, да не та, какая приходит не спросив, а та, какую творят со знанием дела. Барышня насторожилась, после накинула шубку и ушла к дороге, ждать Бартенева.

— Не видно, не видно его, — шептала Софья, вглядываясь вдаль.

Одиночество ее не было долгим: вскоре послышался звон бубенцов, и из ворот выехал возок.

— Софка, пойди сюда, — поманил ее Кутузов.

— Зачем, Василь Иваныч? — барышня попятилась, чувствуя на себе злые взгляды братьев и Ксении.

— Иди, сказал, — приказал Кутузов, вмиг утратив свой добродушный вид.

— Нездоровится мне, домой пойду, — солгала Софья и двинулась к хоромине с тем, чтоб просить Герасима увезти ее.

— Алексашка, хватай! — громкий голос Ксении заметался меж сугробов. — Сюда волоки!

Крик хозяйской дочери подстегнул не хуже плети; Софья бросилась бежать, слыша, как грохают за спиной сапоги Алексашки. Страх придал сил: неслась, не разбирая дороги. У крыльца увидала Герасима, какой отбивался дворни, однако, но не преуспел: пятеро мужиков свалили его с ног, насели и держали крепко.

— Барышня, бегите! — смог упредить верный Герасим.

Опоздал: Софью настиг Алексашка, подхватил и закинул на плечо. Понес к возку, не обращая внимания на сопротивление хрупкой барышни.

— Василий Иваныч! — Софья, какую свалили в возок, будто куль с мукой, кричала: — Отпустите! Не смейте! Дядька мой вам не простит!

— Простит, — хихикала Ксения. — Сам бы тебя отвез, да волшба у него не та. Трогай!

Федор потянулся закрыть рот Софье, какая принялась звать на помощь, однако быстро отдернул руку.

— Зараза, кусается! — выдохнул младший.

Возок несся меж сугробов, колкий снег летел в лицо, ветер бушевал, смахивая со щек Софьи злые слезы. Но даже сквозь мутную пелену страха и злости, она искала возможности соскочить с возка, да не повезло: путь оказался недолог, и вскоре лошади остановились возле небольшого колодца.

— Прибыли, царевишна, — потешалась Ксения. — Федька, вставай, щит держи. Алексашка, ты с батей полог колдуй.

Софью снова тащили, но теперь уж прочь от возка к водице, какая сияла голубым светом. Возле колодца бросили на снег, и отошли подальше. Рядом с барышней осталась Ксения, высоко подняла руки и принялась творить волшбу. С пальцев хозяйской дочки сорвалось синее пламя, какое укрыло льдом деревья, а снег превратило в блестящую слюду. Голубая вода забурлила и зашлась паром.

— Карачун могучий, услышь меня! — завывала Ксения. — Возьми своё, отдай наше!

Софья вскочила на ноги, понимая, если не убежит сейчас, то случится страшное! Однако Алексашка был настороже: ухватил за ворот шубки и повалил на колена.

— Стои, — ухмыльнулся. — От судьбы не уйдешь.

— Удачи тебе не видать, — прошептала Софья и сотворила знак родовой волшбы. — Себе забираю, тебя оставляю ни с чем.

Старший не услыхал ее злых слов: щерился злобно. Но через миг поскользнулся и упал навзничь, а сверху грохнулась на него тяжелая ветка, какая оторвалась от дерева.

— Да что б тебя, — Алексашка поднялся и прижал ладонь к щеке. — Зуб вышибло. Да не один!

Софья снова дернулась, но теперь уж Ксения держала, да так, что не вырвешься. Вот сей миг и пожалела барышня, что уродилась невеличкой: справиться с дюжей девицей не хватило силенок.

— Стой! — раздался громкий голос. — Стой, сказал!

— Алексей Петрович! — Софья узнала Щелыковского лешего. — На помощь!

— Поздно, — захохотала Ксения, взяла барышню за ворот и склонила над колодцем. — Гляди, Голубой ключик, кого я тебе привела.

Софья замерла, застыла, как ледяная. Смотрела в голубой омут и не могла отвести глаз от причудливых всполохов и прозрачных женских лиц, какие проносились перед ее глазами. Все юные, тонкие, синеглазые...и несть им числа.

— Стой! — Бартенев подбежал. — Нет! Нет, Софья!

Барышня услыхала, как тихо взвыл Алексей, и отмерла.

— Что это? — прошептала тряским голосом.

— Опоздал... — Бартенев сжал кулаки и вскрикнул, будто обжегшись. Затем поднял рукав, глядя на запястье. Смотрела и Софья; на руке Шелыковского лешего отпечатался серебристый посох, тот самый, который барышня помнила по «Русской волшбе»: мороз и смерть. Не успела удивиться, как ожгло шею под косой, да больно.

— Ай! — не удержалась от стона.

— Печать Карачуна, — тихо проговорил Бартенев. — Софья Андревна...

— Что? — она испуганно смотрела на Алексея.

— Что? — его взгляд стал яростным. — Что?!

Он повернулся к Кутузовым, какие успели отойти шагов на десяток и теперь жались друг к другу. Софья видела, как испуганно смотрела Ксения на Алексея, и как тяжко дышали братья.

— Дождались моего отъезда? — Бартенев спросил тихо, но барышня вздрогнула: ледяная ярость звучала в простых его словах. — Исподволь, как крысы.

Алексей размахнулся и разжал кулак, и Софья почувствовала, как укрывает малую поляну боевой волшбой. Деревья гнулись, скрипели страшно, ветер утих, будто спрятался, сугробы разметало, как и Кутузовых, какие повалились кто куда.

Среди этого ужаса снова прозвучал тихий голос Бартенева, от которого Софья сжалась:

— Она в дом не вернется, — он указал на барышню. — Будет жить во флигеле. Увижу кого-то рядом с ней, убью. Это мое последнее слово.

— Алёша, сынок... — завыл было Кутузов.

— Умолкни, иначе останешься тут навсегда, — пригрозил Бартенев и обернулся к Софье: — Идемте, сударыня. Нам есть о чем поговорить.

Не дожидаясь ее согласия, Алексей скинул с плеч шубу, укутал Софью и взял на руки:

— Моя вина, — прошептал горько. — Не успел. Знал, что Кутузовы гнилые, но не думал, что настолько.

Бартенев отнес обезмолвевшую от изумления Софью в возок и двинулся к усадьбе.