— Намерзлась я, Софинька, — Вера отложила салфетку. — Задержались уж очень на Мере. Вон и Василь Иваныч обеду не сошел. Да и в мыльню не захотел, устал.

— Так оно лучше, — подала голос Ксения. — При батюшке и не поговоришь, все цыц, да умолкни. Так что там нынче было-то?

— Оу, это было незабываемо! — Софья засмеялась. — Алексей Петрович триумфатором, Александр и Федор — соколами! И мой человек победы стяжал. Вышел первым сам на сам. Напрасно ты, Ксюша, не поехала с нами.

— Чего я там не видала? — хозяйская дочка отмахнулась. — Вставать ни свет, ни заря, чтоб увидать, как мужики деруться? Мне и дома хорошо.

Софья взглянула на Веру, а та безмолвно просила молчать, видно, не хотела споров за столом.

— Твоя воля, — барышня не стала печалить Кутузовскую вдову, и не задела Ксению ни словом, ни взглядом. — Спасибо за обед, Верочка, а тебе, Ксюша, за беседу. Пойду, дела.

— А какие у тебя тут дела? — хозяйская дочь спросила недобро, да еще и бровь изогнула надменно.

— Дела всегда найдутся, если лень от себя гнать, — не сдержалась Софья, зная, что Ксения из породы лежебок. — Ну да каждому свое, не так ли? Увидимся.

— Ну, да, ну, да, — бросила Ксения на прощание и отвернулась.

— Софинька, так я загляну к тебе перед сном, — Вера постаралась смягчить грубость племянницы.

— Буду рада, милая, — Софья встала из-за стола, поцеловала Веру в щечку. — А с письмами помогу, даже не сомневайся.

— Дай тебе Бог, голубушка, — вздохнула вдовая. — Писать-то я не мастерица. Все с кляксами, да с помарками. Неловко, право слово, перед купцами. А просить боле некого. Разве что, Алёшу, так у него и без меня дел немало.

— Сколько ж дел-то у всех, — Ксения рассмеялась недобро. — Прям холопы.

— Ксюша, что ж ты, душа моя... — Вера растерялась, замялась и снова смотрела просительно на Софью, умоляя взглядом, не замечать слов племянницы.

— До вечера, — и снова барышня пожалела вдову, которой — она знала — приходится несладко в доме деверя: жила ни прислугой, ни госпожой, обо всех хлопотала, а взамен получала лишь работу, какую никто боле не хотел делать.

Софья вышла из столовой, прошлась до лестницы, но подниматься в свои покои не стала, а спустилась к людской. Приоткрыла дверь и заглянула одним глазком, надеясь встретить Герасима, а тот и не замедлил появиться:

— Софья Андревна, — сияющий мужик вышел к ней, — спасибо. Видать, за всю жизнь с вами не разочтусь. Заработал нынче немало. Еще один бой на Масленную, и откуплюсь!

— Герасинька, голубчик, как же я рада, — Софья положила руку на плечо мужика. — Чего ж опять благодаришь? Ты все сам.

— Ну уж, — он отмахнулся. — Мне-то сказки не рассказывайте. Кто удачи послал?

— Тише, тише, Герася, — Софья оглянулась, опасаясь, что их подслушают. — Подумаешь, капельку добавила. А тот здоровый мужик, что вышел против тебя, мухлевал!

— Знаю, — кивнул Герасим. — Ногой-то он меня пнул*, зараза такая. Если б не ваша волшба, так я бы кубарем. И прощай ставка.

— Не ушибся? — Софья встревожилась, оглядела приятеля. — Цел?

— Цел, — похвастался мужик. — И в баню уж сбегал, смыл недуга, намыл здравия. А господа-то еще в мыльне. Родька им туда и снеди отнес.

— Намерзлись, — она кивнула рассеянно. — Я и сама чуть...

— Не чуть, — Герасим затревожился, шагнул ближе. — Ступайте к себе, прилягте. Вон уж глазки слипаются. Шутка ли, с рассвета на морозе. Эдак захвораете у меня.

— И ты передохни, Герася.

— Ага, отдышусь. Лешак ваш пожаловал мне серебра. Сказал, в стенке я хорош, заработал.

Софья смутилась: не могла понять доброты Бартенева, но радовалась ей, зная как-то, что уважил Герасима из-за нее.

— Пойду, — сказала тихо и ушла.

В своих покоях Софья уселась на диванчик, обернулась к окну, провожая солнце, какое склонилось над высокими елями, прощалось, оставляя землю темноте. Барышня затосковала, сжалась в комочек, а потом и вовсе задрожала, озябнув в теплой своей комнатке.

— Пересмеялась, — уверенно сказала она сама себе и поднялась взять теплую шаль, сердечный подарок умершей тётки Ирины. Платок богатый, широкий, самого лучшего пуха, и белый, что первый снег. Вот его и накинула на себя барышня Петти, вспомнив добрым словом покойную тетушку.

Долго не просидела, пошла к столу, взялась писать письмо опекуну, да не осилила. Положила руку на столик, уронила на нее голову и задумалась, замечталась. Кружила мыслями возле Бартенева, вспоминала, как хмурился, глядя не нее, но взор его казался ярче пламени, и вот то пугало. После вспомнила свои дурные сны и разговор, о каком просила Щелыковского лешего. Более довериться было некому: Верочка бы испугалась, Кутузовы подняли бы на смех, а Герасим усадил бы в возок и увез в Кострому.

Впрочем, очень скоро Софья, какая по натуре своей не могла долго грустить, встрепенулась и оставила дурные мысли, а после — и свои покои. Хотела пройтись, чтобы не маяться бездельем в ожидании ужина. Далеко не ушла, всего лишь до малой гостиной, какая казалась ей самой уютной комнатой в мрачном доме Кутузовых.

В сумеречной тишине прошлась Софья меж кресел, погладила спинку дивана, а после прислонилась к стене, согревая озябшие пальцы. Потом и вовсе прижалась к ней щекой, впитывая жар, какой поднимался из подвальной печи в господские комнаты.

— Стужа-то какая, — прошептала барышня, глядя в окно, за каким уж наливался алый закат. — Горячего хочется...

— Приказать? — Голос Бартенева застал Софью врасплох: уставшая и продрогшая, она осталась совершенно без сил, а потому знала, что не сможет достойно ответить ни на его колкости, ни на подначки, буде такие начнутся.

— Спасибо, сама я, — ответила тихо и повернулась уйти.

— Постойте, — Бартенев осторожно взял ее за локоть. — Устали? Присядьте, я прикажу сбитня с кардамоном.

— Не утруждайтесь, я... — она не нашлась в ответом, чувствуя усталость.

— Сядьте, — он потянул ее к дивану и усадил. — Не узнаю вас, сударыня. Вы не заболели?

— Нет, совсем нет, — она помотала головой и закуталась в теплую шаль.

— Не знал, что вы можете быть такой, — Алексей устроился рядом с ней, но не близко, а ровно так, как положено приличиями.

Софья уже открыла рот спросить, какой она может быть, но в гостиную вошла Настасья, принялась расставлять свечи на столиках, и вскоре гостиная окуталась теплым светом.

— Не подать ли чего? — спросила служанка.

— Горячего подай, — приказал Бартенев. — Сбитня.

— Слушаюсь, — девица ушла, оставив обоих в уютной тишине гостиной.

— Сударыня, что с вами? — Бартенев смотрел пристально.

— Ну... — Софья вздохнула. — Пересмеялась. Так бывает иной раз.

— Похоже, мне повезло, — он улыбнулся без ехидства, тепло и искренне. — Тихий вечер в вашей компании, это редкая удача.

— Похоже, тихого вечера не случится, сударь, — и Софья улыбнулась. — Особо, если станете меня подначивать. Признайтесь, вы ведь за этим сюда пришли?

Бартенев оглядел ее шаль, задержался взглядом на косе, кончик которой виднелся из-под платка. После вздохнул, прикрыл глаза, а когда снова посмотрел, Софья вздрогнула: на миг ей показалось, что перед ней совсем другой человек. Взгляд Бартенева не поддавался описанию: ярость, пламя и под всем этим — странная, необъяснимая тоска, но и нежность.

— Алексей Петрович, голубчик, что вы? — Софья затревожилась. — Случилось чего? Почему так смотрите?

— А если б случилось, бросились бы помочь? — спросил серьезно, без шутки.

— А что нужно? — она подалась к нему. — Чем помочь? Вы только скажите!

Бартенев встал, прошелся от стены к стене, постоял возле окна, но вскоре вернулся на диван и обернулся к барышне:

— Не тревожьтесь. Ничего не случилось. Так, оторвалось кое-что.

— Что оторвалось? — Софья изумилась да сильно.

— Если б я мог объяснить, — он усмехнулся. — Считайте, что я слегка выжил из ума и приготовился слагать вирши.

— О, мон дьё, — она выдохнула и не удержалась от легкого смешка. — Сударь, как хотите, но не могу представить вас поэтом. Нет, правда, не могу. В драке могу, на палубе корабля тоже могу, но за стихами... Это чересчур.

— Надеюсь, до этого не дойдет, — он уже смеялся. — К слову, и я не рассчитывал увидеть вас одну в тишине, в темноте и в шали. Софья Андревна, вы сегодня в образе нежной особы? Пожалуй, усталость вам к лицу.

— Опять, — она уже не чувствовала бессилия, скорее, наоборот. — Опять ваши лешачьи шуточки. Уж не знаю, что там у вас оторвалось, но догадываюсь, что разум. Вот зря вы отказались от полынной настойки, глядишь, все бы осталось при вас.

— Впервые согласен с вами, сударыня, — смеялся Бартенев. — Разум меня покинул, но я обожду его возвращения. Надеюсь, разлука будет недолгой.

Софья некоторое время разглядывала лешака, а после не удержалась и захохотала вместе с ним. Вмиг слетели с нее и тоска, и тревога, и дурные мысли, какие прятала она глубоко.

— Ух, — Софья утерла смешливые слезы платочком. — Дай вам Бог, Алексей Петрович. Прогнали печаль.

— Се манифик, сударыня, — смеялся Бартенев. — Так вы обычно говорите?

— Да чего я только не говорю, — Софья пыталась унять смех.

— Не стану спорить, — он серьезно кивнул, но снова засмеялся.

— Так и вы, сударь, разговорились, не уймешь. А были таким чудесным лешим! И хмурились, и молчали, и брови гнули сурово. Что с вами сталось?

— И вы еще спрашиваете? — он нарочито удивлялся. — Вы со мной стались. Это сродни недугу, поветрию, если угодно.

— Не угодно, не угодно! — она хотел сердиться, но не смогла. — Опять вы клевещете на меня. А что я такого сделала? Не виновата, вот нисколечко!

— И снова вынужден согласиться. Стихия не виновата в том, что разрушительна, — Бартенев умолк, после взглянул на дверь, какая тихо отворилась: вошла Настасья и поставила на столик две чашки горячего сбитня.

— Не подать ли сладкого? — тихо спросила девушка, вцепившись в поднос.

— Ступай, — он отпустил ее. — Спасибо.

— Алексей Петрович, — начала Софья, дождавшись ухода прислуги, — я говорить с вами хотела, да вот не знаю, как начать.

— Софья Андревна, просто начните. Обещаю выслушать все, что решите мне сказать, — Бартенев стал серьезен.

— Вы сейчас подумаете, что и я лишилась разума, — Софья уже жалела, что затеяла с ним беседу о своих снах.

— Опять боитесь? Кого? — он страшно нахмурился.

— Вот прямо сейчас я боюсь вас. Экий грозный.

— Вы можете быть серьезны?

— Могу, — она кивнула, помолчала немного и высказала: — Алексей Петрович, что за волшба у Кутузовых?

— Вот вы о чем... — он взял чашку сделал глоток. — О волшбе Кутузовых я рассказывать не стану. Не обессудьте.

— Я вижу... — Софья не успела договорить: дверь распахнулась и на пороге показался Родька.

— Лексей Петрович! Депеша! Верховой привез! Сказал, дело спешное! — мужик подал письмо с печатью Совета чародеев.

Бартенев взял послание, сломал сургуч и принялся читать. Софья же следила за ним с любопытством, замечая и суровую складку меж бровей, и то, как становится серьезным и вдумчивым его взгляд.

— Вели седлать Яшку, — коротко бросил Щелыковский леший. — Немедля.

— Слушаюсь! — Родьку как ветром сдуло.

— Софья Андревна, придется покинуть вас. Дело, и впрямь, спешное. Меня не будет три дня, еду в Кострому. Прошу вас ничего не бояться. Волшба у Кутузовых непростая, но вас она никак не касается. Держитесь рядом с Верой, она сможет успокоить и защитить. Не удивляйтесь, она из рода Которковых, а они кое-что в этом смыслят. Дар ее невелик, но и его достанет, чтобы ваша тревога ушла.

— Хорошо, — Софья вздохнула легче и обнадежилась. — Если вы просите верить ей, я так и сделаю.

— Надо же... — он смотрел пристально, глаза его блестели, взгляд обжигал. — Мои слова не пустой звук для вас? Отрадно.

— Весть дурная? — Софья указала на депешу.

— Пока не знаю, — он нахмурился. — Дождитесь меня.

— Дождусь, — она кивнула. — Добрый путь.

— Не прощаюсь, — Бартенев пошел было к двери, но на пороге обернулся: — Ничего не бойтесь. И...

— Что? — она подалась к нему.

— И почаще носите этот платок. К лицу, — сказал и ушел.

---

Ногой пнул — в кулачных боях категорически запрещалось бить ногами.