Адвокат приехал через два часа в нью-йоркское отделение ФБР на Третьей авеню, куда мы доставили Тэннера. Дорогой костюм, темно-синий, в тонкую полоску, не из «Сирс» и не из «Джей-Си-Пенни», а из ателье, где стоимость одного пиджака покрывает месячную аренду квартиры Тэннера.

Кожаный портфель «Самсонит», золотое тиснение инициалов на крышке: «Дж. Э. Уилсон». Мужчина лет пятидесяти, плотный, загорелый, с седеющими висками, уверенным голосом и размашистыми движениями.

Не государственный защитник, назначенный судом. Это частный адвокат, нанятый и оплаченный кем-то.

Тем кто может позволить себе нанять адвоката в костюме за триста долларов и с портфелем за сто пятьдесят. Тэннер при видимых доходах «консультанта по безопасности» такое вряд ли себе позволит.

Кто-то позвонил Уилсону и нанял его. Так же как неизвестный позвонил адвокату Фишеру для Уилки в Балтиморе, по делу о фальшивых паспортах. Одна и та же механика, преступник молчит, приезжает дорогой адвокат, а кто-то невидимый платит за молчание.

Я записал имя адвоката в блокнот. Чтобы проверить потом.

Допрос шел три часа. Допросная нью-йоркского отделения это комната без окон, стол, четыре стула, лампа на потолке, зеркальное стекло в стене. Стандарт, одинаковый от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса.

Тэннер сидел прямо, руки держал на столе, спокойный как скала. Адвокат Уилсон сидел справа от него, держа портфель на коленях, блокнот раскрыт, ручка наготове. Я напротив, Дэйв за моим плечом.

Тэннер отрицал все:

— Не знаю никакого Шоу.

— Не знаю никакого Рейна.

— Что? В кафе «Брассери» я не бываю.

— Конверт? Какой конверт?

Спокоен, подготовлен, ни одного лишнего слова. Отвечал коротко, четко, без колебаний.

Не нервничал, не потел, не бегал глазами. Профессионал, привыкший к допросам, у него была судимость в пятьдесят восьмом, достаточно опыта, чтобы знать правила. Не говори лишнего, не признавай очевидного, заставь их доказывать каждое слово.

Я не торопился. Выкладывал улики по одной, как карты, рубашкой вверх, переворачивая медленно, давая Тэннеру и Уилсону время посмотреть на каждую.

Первый козырь.

Фотографии наблюдения. Четыре снимка, восемь на десять, контактные отпечатки, сделанные Маркусом, с помощью «Никон Ф» с телеобъективом, «Кодак Три-Икс».

Кафе «Брассери», Пятьдесят третья улица. На двух кадрах лицо Тэннера, анфас, через стекло витрины. На третьем снимке в профиль. На четвертом виден конверт на столе между двумя мужчинами, белый, прямоугольный, Шоу передает, а Тэннер берет.

Положил снимки перед Тэннером. Тот посмотрел. Лицо не изменилось, но зрачки чуть сузились, на четверть секунды, это рефлекс, неконтролируемый.

— Не знаю этого человека, — сказал Тэннер, указывая на Шоу. — Похож на меня, но фотография нечеткая.

— Фотография достаточно четкая для опознания, — сказал я. — Встреча состоялась в среду, двадцать пятое октября. Время одиннадцать тридцать пять. Место «Брассери», Пятьдесят третья улица. Агент Уильямс непрерывно фиксировал всю вашу встречу, это задокументировано.

Уилсон положил руку на локоть Тэннера. Предупредил, чтобы молчал.

Вторая улика.

Телефонные записи. Я достал из папки три листа, распечатки звонков, полученные через судебный запрос по делу о мошенничестве. Номер, обнаруженный на визитной карточке в финансовых документах, переданных Шоу.

Номер зарегистрирован на подставную компанию «Дж. Энд Р. Консалтинг» в Уилмингтоне, Делавэр, это просто почтовый ящик, без офиса и сотрудников. С этого номера за последние восемь месяцев были сделаны три звонка на телефон, числящийся за Тэннером,

Тридцать первая улица, Джексон-Хайтс, Куинс. Даты звонков: апрель, июль и сентябрь. Сентябрьский сделан за четыре дня до смерти Рейна.

Выложил перед Тэннером. Он посмотрел, не прикасаясь.

— Это ничего не значит. Мало ли кто мог мне звонить.

Уилсон сделал пометку в блокноте. Тэннер замолчал.

Тогда я вынул из папки еще один конверт, большой, манильский, с грифом «Криминалистическая лаборатория ФБР». Внутри заключение Чена, на две страницы, с фотографиями микроскопических увеличений.

— После того как патологоанатом нью-йоркского морга переквалифицировал смерть Рейна из самоубийства в убийство, студия на Гранд-стрит подверглась повторному криминалистическому осмотру, — сказал я. — Криминалист ФБР Роберт Чен обнаружил на внутренней стенке стакана, стоявшего на столе рядом с бутылкой виски, микроскопические следы кристаллического вещества. Не на бутылке, а на стакане. Химический анализ подтвердил, что это секобарбитал, активное вещество «Секонала», в форме порошка. Капсулы вскрыты, содержимое растворено в жидкости, находившейся в стакане. Кто-то добавил порошок не в бутылку, а непосредственно в стакан. Это означает, что убийца находился в квартире в тот вечер и знал, какой стакан использует Рейн.

Тэннер не двигался. Уилсон перестал писать.

И наконец четвертый козырь, самый сильный.

— На ковре в прихожей квартиры Рейна, в зоне между входной дверью и порогом гостиной, расстояние около четырех футов, эксперт обнаружил под микроскопом единственное волокно. Темно-синее, синтетическое, нейлон, производство «Дюпон», серия «Кордура», марка, использовавшаяся для пошива рабочих курток в шестьдесят восьмом — семьдесят втором годах. Волокно застряло в ворсе ковра на глубине в одну шестнадцатую дюйма, прижато подошвой при проходе через прихожую.

Я пристально смотрел на Тэннера.

— При обыске квартиры на Тридцать первой улице, Джексон-Хайтс, произведенном сегодня утром, агенты изъяли из шкафа в прихожей темно-синюю рабочую куртку. Нейлон «Дюпон», серия «Кордура». Эксперт сравнил волокно с ковра Рейна и волокно с куртки Тэннера, они идентичны по составу, диаметру и цветовому профилю. Одна ткань, один производитель и одна серия.

Тэннер сидел неподвижно. Руки на столе, пальцы переплетены. Смотрел не на меня, а на стол, на точку между фотографиями и распечатками.

Уилсон наклонился к уху Тэннера. Коротко что-то прошептал. Тэннер не пошевелился. Уилсон повторил, чуть громче. Тэннер медленно повернул голову к адвокату, как человек, выходящий из глубокого сна.

— Перерыв, — сказал Уилсон. — Мне нужно поговорить с клиентом наедине.

Мы вышли. Дэйв остался в коридоре, я отправился к телефону на стене дежурного зала, позвонить Томпсону.

На разговор понадобилось пять минут. Я рассказал о том, что адвокат попросил перерыв. Томпсон сказал: «Держи давление. Не торопись, но и не отпускай.»

Перерыв длился пятнадцать минут. За закрытой дверью допросной раздавались приглушенные голоса, тон Уилсона размеренный и настойчивый, Тэннер коротко отвечал ему…

Потом дверь открылась. Уилсон вышел первым, выражение лица профессионально-нейтральное.

— Мой клиент готов сделать заявление, — сказал он. — При условии, что прокуратура рассмотрит сделку о признании вины. Убийство второй степени вместо первой.

Я посмотрел на Дэйва. Дэйв на меня. Заключение сделки о признании не мое решение, последнее слово за прокурором, но я мог дать рекомендацию. И рекомендация зависела от того, что скажет Тэннер.

Мы вернулись в допросную. Сели. Дэйв включил катушечный магнитофон «Уоллансак», его привезли из вашингтонского офиса, маленький, портативный, поставил на стол между мной и Тэннером. Катушки начали вращаться, бобина медленно накручивала пленку.

— Говорите, — сказал я.

Тэннер посмотрел на магнитофон. Потом на адвоката. Уилсон кивнул.

И тогда Тэннер заговорил.

Голос ровный, без эмоций, так диктует показания человек, принявший решение и больше не колеблющийся в том, что делает.

Шоу вышел на него через общего знакомого, когда хотел сказать имя, Уилсон тут же его перебил и запретил называть. Они познакомились в августе, за месяц до смерти Рейна.

Шоу объяснил ситуацию, о том что художник собирается выйти из схемы и угрожает полицией. Если Рейн заговорит, получится мошенничество на триста пятьдесят тысяч, федеральное дело, Шоу мог получить срок на десять-пятнадцать лет.

Нужно решить проблему. За четыре тысячи долларов, две авансом, две после.

— Шоу передал вам ключ от квартиры? — спросил я.

— Ключ от студии. Студия и квартира находятся в одном помещение, Рейн жил и работал в одном месте. У Шоу был ключ с давних пор, художник дал ему как доверенному лицу, для доступа к работам, когда Рейн уезжал. Шоу объяснил его привычки, Рейн пьет виски каждый вечер, один стакан, иногда два, стакан оставляет на столе рядом с бутылкой. Всегда один и тот же стакан, толстостенный, граненый, Рейн привык к нему, другие не использует.

— Вы вошли в студию ночью?

— Двадцать второго сентября, около одиннадцати вечера. Рейн уже спал, на кровати, одетый, ботинки не снял. Бутылка виски стояла на столе, полупустая. Стакан рядом, с остатками виски на дне, может, на палец. Я вскрыл шесть капсул «Секонала», которые купил в аптеке на Лексингтон-авеню двумя днями раньше, рецепт поддельный, штамп врача достал Шоу, не знаю где. Высыпал порошок в стакан, долил виски из бутылки и размешал ложкой. Поставил ложку в раковину на кухне, перед этим промыл. Пустую упаковку «Секонала» положил на стол рядом с бутылкой. Ушел. Дверь закрыл на замок снаружи.

— Сколько времени вы провели внутри?

— Семь-восемь минут. Не больше десяти.

— Рейн просыпался?

— Нет. Храпел. Он был пьяный.

— Откуда остался порошок на стенке стакана? Вы не перемешали полностью?

Тэннер помолчал.

— Порошок плохо растворяется в виски. Капсулы «Секонала» рассчитаны на проглатывание целиком, а не на растворение. Я мешал ложкой минуту, может, полторы. Выглядело нормально, жидкость мутноватая, но в стакане с остатками виски незаметно. Видимо, часть осела на стенке выше уровня жидкости.

Теперь все понятно. Рейн проснулся ночью или в полусне потянулся к стакану, как делал каждый вечер, и допил его. Барбитураты, накопленные в двух третях стакана виски, разом попали в организм. Через двадцать минут угнетение дыхания. Через сорок остановка систем жизнедеятельности организма. К утру он был мертв. Сосед обнаружил тело в семь сорок.

Тэннер замолчал. Катушки магнитофона продолжали вращаться, тихо и ритмично.

— Когда Шоу заплатил остаток? — спросил я.

— Через две недели. Конверт с двумя тысячами наличными, передал в галерее, вечером, после закрытия.

— Встреча в «Брассери» на прошлой неделе, что там было в конверте?

Тэннер посмотрел на Уилсона. Адвокат кивнул.

— Тысяча долларов сверху. Шоу сказал «за молчание». Сказал, что ФБР копается в бухгалтерии, но это мошенничество, не убийство, и если все промолчат, никто не пострадает.

Я закрыл блокнот. Катушки вращались.

— Мистер Тэннер. Последний вопрос. Когда Шоу объяснял вам задание, он говорил от себя? Или упоминал кого-то еще? Кого-то, кто стоит за решением?

Тэннер посмотрел на меня. Глаза темные, прищуренные, и в них мелькнуло что-то, чего я не видел ни до этого момента, ни после. Не страх. Не раскаяние. Что-то похожее на предупреждение.

Уилсон в этот момент наклонился за портфелем, доставая бумаги для подписания протокола. На секунду отвернулся.

Тэннер сказал тихо, глядя в стол:

— Вы не знаете, с чем связались.

— Объясни.

Тэннер еле заметно покачал головой. Уилсон поднял глаза от портфеля. Тэннер откинулся на спинку стула и снова стал тем, кем выглядел последние три часа, спокойным, отрешенным и равнодушным.

Разговор окончен.

Мы арестовали Тэннера по обвинению в убийстве первой степени. Протокол допроса составил двадцать три страницы, подписанные Тэннером и Уилсоном, с записью на магнитную ленту. Дубликат ленты отправился в хранилище улик нью-йоркского отделения, оригинал остался в Вашингтоне, в сейфе Томпсона.

На следующий день утром я оформил ордер на арест Шоу через федерального прокурора Южного округа Нью-Йорка. Обвинения в мошенничестве с использованием почтовых и межштатных коммерческих каналов, сорок один эпизод, общая сумма ущерба триста сорок восемь тысяч долларов, также подделка финансовых документов, тридцать семь эпизодов и наконец организация убийства Виктора Рейна.

Галерея «Шоу Контемпорари» открывалась в десять. Мы приехали в девять пятьдесят пять, я, Дэйв и двое агентов нью-йоркского отделения, Макинтайр и Хорнер. Встали у двери, на тротуаре Мэдисон-авеню, в утреннем солнце, среди пешеходов в кашемировых пальто и женщин с пакетами из «Блумингдейлс».

Шоу подъехал на такси в девять пятьдесят восемь. Вышел, одетый в темно-серый костюм, как в прошлую нашу встречу, с галстуком, запонками, в начищенных до блеска ботинках.

Увидел четверых мужчин у двери галереи. Остановился на тротуаре, в трех шагах.

Посмотрел на меня. Узнал. Лицо не изменилось, ни бледности, ни напряжения, ни паники. Только глаза, прищуренные, быстрые, на секунду метнулись вправо, к перекрестку, к линии такси, к метро на углу.

Просчитал варианты бегства. Понял что бесполезно. Мы перекрыли все пути, бежать некуда.

Я подошел и показал ордер.

— Деннис Шоу, вы арестованы по обвинению в мошенничестве с использованием почтовых и межштатных торговых каналов и организации убийства Виктора Рейна. Вы имеете право хранить молчание…

Шоу слушал, глядя не на меня, а через мое плечо, на витрину галереи, на полотно за стеклом, подсвеченное направленным светильником, яркое, даже через уличное стекло.

Когда я закончил, он сказал только одно:

— Я хочу адвоката.

— Разумеется, вам его предоставят.

Дэйв зашел за спину и достал наручники. Шоу протянул руки, медленно, аккуратно, манжеты рубашки чуть выглядывали из-под рукавов пиджака, золотые запонки поблескивали на октябрьском солнце. Наручники щелкнули. Металл на коже, поверх маникюра и роскошных запонок.

Шоу посмотрел на скованные руки. Потом снова на витрину, на полотно за стеклом.

Я понял, на что он смотрит. Не на картину. На галерею.

На дело, которое строил пятнадцать лет, «Шоу Контемпорари», Мэдисон-авеню, офис с ослепительно белыми стенами, направленным светом, паркетом и тишиной. Дело которое заканчивалось здесь, на тротуаре, в наручниках, в девять пятьдесят девять утра пятничного октябрьского дня.

Хорнер открыл заднюю дверь служебного «Форда». Шоу сел, аккуратно, не задев головой косяк, как человек, привыкший садиться в машины с низкой крышей.

Дверь закрылась. Через тонированное стекло виднелось его неподвижное лицо.

Я обернулся к галерее. Ассистентка Линда стояла за стеклянной дверью, руки прижаты к груди, рот приоткрыт.

Смотрела на служебную машину, увозящую хозяина. На стенах галереи за ее спиной висели полотна, большие, яркие, в тонких рамах из темного дерева.

По итогу ареста я отправился к боссу, доложить как все прошло.

Тот же день. Томпсон сидел довольный, с зажженной сигарой в зубах, жена далеко, можно курить.

Дым плыл к потолку, голубоватый, с запахом «Маканудо», табак из Коннектикута, сладковатый и терпкий.

Я сидел напротив и рассказывал о деле. Коротко, по пунктам, без лирики.

— Шоу под стражей в нью-йоркском федеральном изоляторе, ему назначен адвокат, слушание по залогу в понедельник. Прокурор запросил содержание под стражей без залога по обвинению в организации убийства. — я перевернул страницу блокнота. — Тэннер дал показания под протокол и на магнитную ленту. Признал убийство Рейна по заказу Шоу, описал способ, назвал сумму. Показания зафиксированы, имеют юридическую силу.

— Вессон?

— Полное сотрудничество. Тоже подписанные показания, схема работы с Шоу, имена курьеров. Прокурор рекомендует минимальный срок как свидетелю обвинения. Вессон не знал об убийстве, показания Тэннера это подтверждают.

— Коллекционеры?

— Семнадцать покупателей в шести штатах, плюс трое в Западной Германии. Все получат уведомления о мошенничестве через прокуратуру. Часть потребует возврата денег, часть тихо промолчит, никто не любит признаваться, что заплатил десять тысяч за подделку.

Томпсон слушал, курил, смотрел на стену за моей головой, где висела фотография с Гувером. Потом сказал:

— Сорок одно полотно за три года. Триста пятьдесят тысяч. Никто даже не почесался.

— Вессон хорошо рисовал, — сказал я. — Технически почти безупречно. Разницу увидели только Финч с лупой и Чен со спектрофотометром. И люди видят то, что хотят видеть, особенно когда заплатили за это десять тысяч долларов.

Томпсон затянулся сигарой. Выпустил дым.

— А убийство? Ты вышел на него через промытые кисти.

— Через кисти, через грунтовку и тканевый анализ барбитуратов. Три зацепки. Химия красок, графология подписей, токсикология повторного вскрытия. Каждая давала результат, и вместе они складывались в доказательную базу.

Томпсон помолчал. Потом посмотрел на меня тяжелым, оценивающим взглядом, уже знакомым за эти месяцы, как мебель в этом кабинете.

— Полагаю, бесполезно спрашивать, как ты догадался про грунтовку и пропорции снотворного и алкоголя в печени, Митчелл?

— Вы знаете ответ, сэр, — сказал я. — Я много читаю.

Говоря это я позволил себе легкую, ничего не объясняющую улыбку, за которой Томпсон уже давно безуспешно пытался разглядеть что-то, чего не мог сформулировать и не мог отбросить.

Босс затянулся сигарой. Долго смотрел на меня сквозь дым. Потом покачал головой, медленно, один раз, и сказал:

— Иди работай.

Я встал, забрал папку и вышел.

В коридоре как всегда слышался стук печатной машинки из конференц-зала, голоса агентов, отовсюду доносился запах кофе. Обычный рабочий день в здании ФБР на Пенсильвания-авеню.

Я позвонил Николь и договорился встретиться вечером, вместе пострелять в тире.