Субботнее утро, девять часов. Мы с Николь ехали на восток по Роут-50, мимо бензоколонок «Тексако» и закрытых мебельных магазинов с рождественскими распродажами, оставшимися на витринах с прошлого декабря.

Николь молча сидела на пассажирском сиденье, рука на колене, другая придерживала холщовую сумку с оружием. Утреннее солнце пробивало лобовое стекло наискосок, и пыль на приборной панели светилась, как мелкий песок.

Тир «Фэрфакс Шутинг Клаб» стоит на Роут-50 между автомойкой и заброшенным прицепом с надписью «Зимняя распродажа елок». Одноэтажное кирпичное здание, плоская крыша, вывеска из жести, белые буквы на зеленом фоне, краска в нижнем углу облупилась от дождей.

Парковка покрыта серым, мелким гравием, с пятнами машинного масла у бордюра. Три машины уже стояли здесь: коричневый «Бьюик Электра» с вмятиной на переднем крыле, красный пикап «Шевроле» и белый «Форд Гэлакси» с наклейкой Национальной стрелковой ассоциации на заднем бампере.

У нас не получилось вечером и мы решили приехать сюда утром.

Я заглушил двигатель. Открыл багажник, достал чехол с «Смит-Вессоном» и картонную коробку патронов «Федерал».38 «Спешл», пятьдесят штук.

Николь вышла со пассажирской стороны, перекинув сумку через плечо. Клапан сумки не застегнут, я заметил рукоятку «Смит-Вессона Модель 19» в потертой нейлоновой кобуре.

Запах пороха чувствовался уже на парковке. Не сильный, тонкий, кисловатый, просачивающийся через вентиляционные решетки в кирпичной стене.

Из-за двери доносились приглушенные хлопки, ровные, с интервалом в три-четыре секунды. Кто-то там уже стрелял.

Внутри нас встретил длинный коридор с бетонным полом, окрашенным серой краской, местами стершейся до темных проплешин. Слева стойка ресепшн, деревянная, потемневшая от времени, с витриной под стеклом.

На витрине коробки патронов разного калибра, банка оружейного масла «Хоппе'с № 9» с красной этикеткой, пара наушников-чашек «Пелтор», кожаные перчатки и стопка бумажных мишеней, сложенных вчетверо. На стене за стойкой планка с двенадцатью крючками, на каждом висел ключ от дорожки с номером на картонной бирке.

Пять крючков пустовали. Рядом висела фотография в рамке, молодой Хэнк в форме морской пехоты, худой, с коротким ежиком волос и широкой улыбкой, на заднем плане пальмы и казармы.

Тихоокеанский театр боевых действий, сороковые годы. Ниже вымпел Третьей дивизии морской пехоты, выцветший до бледно-красного цвета.

Сам Хэнк стоял за стойкой. Шестьдесят лет, ежик волос превратился в загорелую лысину, окруженную полукольцом седых волос, стриженных по-военному коротко. Широкие плечи, массивные руки с вздувшимися венами, пальцы толстые и короткие.

На нем была клетчатая рубашка с закатанными рукавами, на левом предплечье выцветшая татуировка, якорь и орел, эмблема Корпуса. На стойке перед ним стояли кружка кофе с остывшей пенкой, пепельница с тлеющей сигаретой «Кэмел» без фильтра и раскрытая газета «Фэрфакс Джорнал», на странице объявлений.

— Доброе утро, Хэнк.

Он поднял глаза и кивнул мне.

— Итан. — Посмотрел на Николь. Секундная пауза. Ни удивления, ни лишнего интереса. — Две дорожки?

— Две. Третья и четвертая, если свободны.

— Свободны.

Он выдвинул ящик под стойкой, достал журнал, толстую тетрадь в коленкоровом переплете и раскрыл на текущей странице. Провел пальцем по строчкам, по именам, датам, номерам дорожек, записанных карандашом.

Вписал: «Митчелл, И. Дор. 3. Дор. 4. 9:10 утр.» Повернул тетрадь ко мне. Я расписался.

— Шесть долларов. — Хэнк положил ладонь на стойку.

Я достал из кармана бумажник, отсчитал шесть однодолларовых банкнот. Хэнк убрал деньги в жестяную кассу под стойкой, не глядя.

— Мишени?

— Четыре штуки. Би-двадцать семь.

Он наклонился под стойку и вытащил четыре бумажных силуэта, сложенных пополам. Стандартные мишени Би-27, черный контур торса и головы на белом фоне, концентрические зоны поражения, цифры от семи до десяти.

Те самые, по которым я привык стрелять постоянно, из них же стреляла вся страна, каждый полицейский участок, каждый стрелковый клуб, каждая военная база от Мэна до Калифорнии.

— Защита для ушей? — спросил Хэнк, глядя на Николь.

— У меня есть, — сказала она.

Хэнк кивнул и вернулся к газете.

Мы прошли через тяжелую дверь с пружинным доводчиком, обитую серым звукоизоляционным поролоном, местами оторванным и свисающим клочьями. За дверью нам открылся стрелковый зал.

Длинное низкое помещение, футов восемьдесят в глубину, потолок фунтов в девять высотой, бетон, выкрашенный в грязно-белый цвет. Двенадцать стрелковых дорожек, разделенных деревянными перегородками из фанеры, каждая дорожка шириной около четырех футов.

Над каждой позицией вытяжной вентилятор «Дженерал Электрик» на металлическом кронштейне, лопасти медленно крутились, гоняя горячий воздух, пропитанный порохом. Толку от них немного.

Дым стоял в зале сизыми слоями, подсвеченными длинными люминесцентными лампами под потолком. Две лампы из шести мигали, одна не горела совсем.

На второй дорожке стрелял мужчина лет сорока в ковбойских сапогах и джинсовой куртке, крупный калибр, кажется.44, каждый выстрел отдавался ударом в грудную клетку. На дорожке номер шесть пара, муж и жена, она заряжала маленький «Кольт Детектив Спешл», он поправлял мишень на тросе.

На дорожке восемь кто-то стрелял размеренно, с паузами, но перегородка закрывала обзор, я видел только верх головы, седые волосы, аккуратно зачесанные назад.

Мы заняли третью и четвертую.

Каждая дорожка одинаковая. Деревянная полка на уровне пояса, фут шириной, потемневшая от масла и пороховой гари.

На полке зажим для мишени и рычаг тросовой системы. Мишень крепится к металлической каретке на тросе, рычаг приводит каретку в движение, от позиции стрелка до дальней стены. Под рычагом разметка: «7 ярдов», «15 ярдов», «25 ярдов», «50 ярдов». Цифры нанесены белой краской, местами стерты.

Николь поставила сумку на полку, расстегнула и достала «Смит-Вессон Модель 19». Четырехдюймовый ствол, вороненая сталь, рукоятка из темного ореха с мелкой насечкой.

Ни одной царапины. Оружие выглядело новым, хотя я знал, что она стреляла из него не одну сотню раз.

Николь просто ухаживала за ним с той же методичностью, с какой делала все остальное. Рядом она положила коробку патронов «Ремингтон».357 «Магнум», зеленая картонная коробка с пятьюдесятью штуками, и плоскую жестяную банку оружейного масла «3-в-1».

Я раскрыл чехол. Служебный «Смит-Вессон Модель 10», калибр.38 «Спешл».

Четырехдюймовый ствол, воронение на рамке потерто в двух местах, у спусковой скобы и на затыльнике рукоятки, там, где металл постоянно касается кобуры. Стандартное оружие агентов ФБР, верное и безотказное, без претензий.

Откинул барабан, проверил шесть камор, все чистые, смазанные. Закрыл.

Николь прикрепила мишень к каретке, опустила рычаг, и трос с тихим лязгом потащил бумажный силуэт вглубь зала. Двадцать пять ярдов.

Каретка остановилась, мишень покачалась и замерла. Черный силуэт на белом фоне, освещенный лампой над дорожкой.

Я сделал то же самое на третьей дорожке.

Николь надела наушники-чашки, черные, потертые, с толстыми поролоновыми подкладками. Я вставил восковые беруши.

Николь открыла коробку патронов. Достала шесть штук, латунные гильзы с медным пулевым наконечником, каждый длиннее и толще, чем у.38 «Спешл». У калибра.357 «Магнум» тот же размер рамки, но заряд мощнее, скорость пули выше, отдача ощутимо сильнее.

Вставила патроны в барабан, по одному, большим и указательным пальцем правой руки. Закрыла барабан, провернула, щелчок-щелчок-щелчок, шесть камор встали на место.

Подняла оружие. Левая нога вперед, правая назад, стопы чуть шире плеч. Корпус развернут примерно на сорок пять градусов к мишени.

Обе руки вытянуты, правая держит рукоятку, левая обхватывает правый кулак снизу. Стойка Уивера, правильная, устойчивая и компактная.

И вот кое-какие нюансы. Николь стреляла в одиночном взводе.

Перед каждым выстрелом большой палец правой руки ложился на курок и тянул назад до щелчка. Курок зафиксирован.

Усилие на спусковом крючке падает с двенадцати фунтов до трех с половиной. Максимальный контроль выстрела.

Так стреляют снайперы и соревновательные стрелки. Так стреляют люди, для которых важно чтобы каждая пуля попала туда, куда направлен ствол, без вариантов.

Это ее научил отец. Она упоминала это пару раз, коротко, про отца, фермера из Вермонта, охотника, стрелявшего всю жизнь. Девочка росла с винтовкой в руках, и к восемнадцати годам укладывала белохвостого оленя с двухсот ярдов.

Первый выстрел. Грохот.357 «Магнума» в замкнутом бетонном помещении совсем другое дело, чем на открытом полигоне.

Звук ударяет в стены, отражается, бьет по ребрам. Зубы сводит даже сквозь беруши.

Вспышка бьет из дула длиной в ладонь, оранжевая и яркая. Пороховой дым вылетает облаком и тут же подхватывается вентилятором.

Николь опустила ствол, взвела курок и подняла снова. Вдох, пауза, выстрел. Опустила, взвела и подняла.

Ритм ровный, интервал четыре-пять секунд. Ни суеты, ни лишних движений. Лицо спокойное, сосредоточенное, глаза не отрываются от мишени.

Шесть выстрелов. Откинула барабан, вытряхнула горячие гильзы на полку, латунь зазвенела о дерево. Зарядила еще четыре. Закрыла, взвела и подняла ствол.

Седьмой выстрел. Восьмой. Девятый. Десятый.

Она опустила оружие. Откинула барабан, проверила каморы.

Положила «Смит-Вессон» на полку стволом в сторону мишеней. Сняла наушники и повесила на шею.

Потянула рычаг. Трос загудел, каретка поехала обратно. Мишень приближалась, покачиваясь на тросе. Николь сняла бумажный силуэт с зажима и положила на полку.

Десять отверстий. Все в центральной зоне, в верхней части торса и голове.

Кучность пять дюймов. С двадцати пяти ярдов. Из револьвера калибра.357, с отдачей, способной задрать ствол на полфута при каждом выстреле. Можно накрыть все десять дырок раскрытой ладонью.

Я посмотрел на мишень и промолчал.

Николь свернула бумагу пополам и убрала в сумку. Прикрепила новую мишень, отправила на двадцать пять ярдов. Вернулась к оружию.

Я отстрелял свою серию из десяти патронов. Стандартно, без фокусов, самовзводом, двенадцать фунтов на спуске.

Мушка, целик, мишень, давление и в конце выстрел. Девяносто шесть из ста, четыре пули ушли в девятку. Нормально для тренировки.

Мы стреляли рядом минут сорок, каждый на дорожке, не разговаривая между собой. В тире не разговаривают.

Грохот выстрелов, вентиляторы, звон гильз, все это создает стену звука, через которую голос не проходит. Да и не нужно. Тир это место, где люди молчат, и это устраивает всех.

Я как раз менял мишень, когда Николь тронула меня за локоть и кивнула вправо.

С дорожки восемь к нам шел человек.

Высокий, худощавый, лет шестидесяти. Седые волосы зачесаны назад. Очки в тонкой роговой оправе, стекла чуть затемнены от порохового дыма.

Серые брюки с высокой талией, голубая рубашка с длинными рукавами, подвернутыми до середины предплечья. Никакого галстука, никакого пиджака. На запястье золотые часы, блеснувшие в свете люминесцентной лампы.

Джеймс Уинтроп. Окружной судья округа Колумбия.

Последний раз я видел его на частном полигоне в Потомаке, месяц или пару назад, когда выиграл двести долларов на соревнованиях по стрельбе. Тогда он стоял за столом под навесом, поздравлял меня с широкой улыбкой, пожимал руку и приглашал на ежемесячные встречи. Визитка, белый картон, тисненые буквы, до сих пор лежит в ящике стола у меня дома.

— Итан, — сказал Уинтроп, протягивая руку. — Приятная неожиданность.

Я пожал руку. Ладонь сухая, хват крепкий.

— Судья. Доброе утро.

— Доброе. — Он улыбнулся. Улыбка спокойная и располагающая. Лицо человека, привыкшего разговаривать с людьми и производить нужное впечатление. — Не знал, что вы бываете у Хэнка по субботам.

— Иногда. Когда есть время.

Обычная фраза. Простое объяснение. Случайная встреча. Два стрелка в одном клубе в субботу утром, что тут удивительного.

Но дело в том, что Уинтроп стрелял на частном полигоне в Потомаке. У него наверняка членство в трех-четырех закрытых клубах по всей Вирджинии и Мэриленду, с полями для скита, винтовочными дистанциями на триста ярдов и дубовыми шкафчиками с именными табличками.

Крытый тир на Роут-50, три доллара за дорожку, фанерные перегородки и мигающие лампы это не его уровень. Люди, оказывающиеся «случайно» в нужном месте, обычно заранее уточняют расписание других, которых хотели здесь увидеть.

Уинтроп перевел взгляд на Николь. Она стояла рядом, наушники на шее, руки вдоль тела. На полке перед ней лежали «Смит-Вессон Модель 19» и стопка из трех отстрелянных мишеней.

— Не имел чести быть знакомым, — сказал Уинтроп.

— Николь Фарр, — сказала она. — Секретная служба.

— Джеймс Уинтроп. — Он протянул руку. Николь пожала ее коротко. — Секретная служба. Впечатляет. — Он кивнул на мишени. — Можно взглянуть?

Николь помедлила полсекунды. Потом взяла верхнюю мишень и развернула.

Уинтроп надел очки повыше на переносицу, наклонился, разглядывая отверстия. Провел пальцем по краю группы, не касаясь бумаги.

— Двадцать пять ярдов,357?

— Да.

— Одиночный взвод?

— Да.

Уинтроп выпрямился.

— Хорошая работа, — сказал он.

Интонация ровная, без преувеличения. Так говорит человек, разбирающийся в предмете и не нуждающийся в лишних словах. Не комплимент девушке. Оценка стрелка.

Николь забрала мишень, свернула, убрала в сумку. Не сказала «спасибо» и не улыбнулась.

Уинтроп повернулся ко мне. Засунул руки в карманы брюк, чуть наклонил голову, как делал на полигоне, когда разговор переходил от стрельбы к другим темам.

— Итан, раз уж мы с вами встретились. Я хотел с вами поговорить. Не о стрельбе. — Пауза. Вентилятор гудел над головой, с дорожки два раздался одиночный выстрел. — Помните, я приглашал вас? Есть круг людей. Не клуб, не организация, ничего формального. Скорее… сеть. Люди, занимающие определенные позиции в разных структурах. Люди, умеющие помогать друг другу, когда это нужно.

Он помолчал. Мимо прошел мужчина в ковбойских сапогах, неся чехол с длинноствольным оружием. Уинтроп подождал, пока тот удалится.

— Я наблюдал за вашей работой. Дело с серийным убийцей в Калифорнии. Дело с художником-фальсификатором. Угон самолета. Возвращение «Персидской звезды». Вы молоды, талантливы и, что важнее, умеете добиваться результатов. Такие люди привлекают внимание.

— Чье внимание, судья?

Уинтроп улыбнулся.

— Тех, кто ведет, скажем так, реестр. Кто кому помогает, кто кому обязан. Неформальная, но действенная структура. — Он достал из нагрудного кармана визитную карточку, точно такую же, как в прошлый раз, белый картон, тисненые буквы. — Позвоните мне на неделе. Вечером, после шести. Просто поговорим. Никаких обязательств.

Я взял карточку. Джеймс Р. Уинтроп. Окружной судья. Округ Колумбия. Номер телефона внизу, другой, не тот, что на первой визитке.

— Спасибо, судья. Подумаю.

Уинтроп кивнул. Снова перевел взгляд на Николь.

— Мисс Фарр, приятно познакомиться. Агент Митчелл в хорошей компании.

Николь кивнула. Уинтроп повернулся и пошел обратно к дорожке восемь.

Шаг ровный, спина прямая, руки в карманах. Фигура скрылась за перегородкой. Через десять секунд оттуда донесся первый выстрел, размеренный, после короткая пауза и потом второй.

Николь посмотрела в ту сторону. Потом сказала негромко, не мне, а скорее про себя:

— Окружной судья. В субботу утром. В крытом тире на Роут-50.

— Мир полон загадок, — сказал я.

Она помолчала, потом добавила:

— У него хорошая стойка.

Больше ничего не сказала. Открыла коробку патронов, зарядила барабан, шесть патронов, один за другим, привычным движением.

Надела наушники. Подняла оружие и повернулась к мишени.

Я убрал визитку Уинтропа во внутренний карман куртки. У меня уже две визитки одного человека. Открыл коробку «Федерал» и начал заряжать.

Мы стреляли еще полчаса. Николь отстреляла три серии, каждая не хуже первой. Я две, девяносто четыре и девяносто семь.

Гильзы копились на полке, кучки горячей латуни, пахнущей сгоревшим порохом. Дым стоял в зале плотным слоем, вентиляторы не справлялись. Глаза щипало.

В десять тридцать мы закончили. Николь разрядила оружие, протерла рамку и ствол промасленной тряпкой, убрала «Смит-Вессон» в сумку. Я сделал то же самое.

Мы собрали гильзы в картонные коробки из-под патронов, Хэнк продает их перезарядчикам по центу за штуку.

Хэнк стоял у стойки на прежнем месте. Кружка кофе опустела, сигарета в пепельнице сменилась на новую.

Газета перевернута на спортивную страницу, «Ред-Скинз» проиграли «Далласу» двадцать четыре — двадцать.

Николь прошла к выходу. Хэнк проводил ее взглядом, потом повернулся ко мне. Наклонился через стойку. Голос тихий, хриплый, с ленивым вирджинским растягиванием гласных.

— Итан.

— Да.

— Судья. — Он помолчал, потянул сигарету. Выпустил дым в сторону, не в мое лицо. — Что бы он ни предлагал, соглашайся.

Я посмотрел на него. Хэнк смотрел в ответ, спокойно, без выражения. Лицо человека, прожившего шестьдесят лет и повидавшего достаточно, чтобы не объяснять очевидное.

— Откуда ты знаешь, что он мне что-то предлагал?

Хэнк затянулся снова. Стряхнул пепел. Поднял газету и вернулся к спортивной странице.

Я постоял секунду. Потом кивнул, взял чехол и вышел на парковку.

Николь уже стояла у машины. Солнце поднялось высоко, гравий нагрелся и отдавал жаром.

С Роут-50 доносился шум проезжающих машин и далекие гудки клаксона. Воздух пах бензином, нагретым асфальтом и, совсем слабо, порохом, из вентиляционных решеток на стене.

Я открыл багажник, убрал оружие. Николь положила сумку рядом.

Сели в машину. Завел двигатель и включил радио. Диктор на WTOP передавал новости, Никсон вернулся из Кэмп-Дэвида, сенатор Эрвин выступит с заявлением по Уотергейту в понедельник. Погода ясная, восемьдесят два по Фаренгейту, влажность шестьдесят процентов.

Выехал на Роут-50, на запад, в сторону Вашингтона.

Николь молча смотрела в окно. Мимо проплывали заправки, закусочные, автосалон «Крайслер-Плимут» с гирляндами красно-белых флажков над площадкой.

Визитка лежала во внутреннем кармане, рядом с удостоверением ФБР. Карточка потоньше, удостоверение потолще. Два мира, вложенных один в другой, как матрешка.

Я вел машину и молчал. Николь тоже молчала. Радио играло рекламу зубной пасты «Крест», «одобрена Американской стоматологической ассоциацией!», и в этой тишине между двумя людьми, умеющими молчать, суббота катилась дальше, к полудню, к следующей неделе, к понедельнику, когда начнется новое дело.