Вессон говорил два часа. Сидел на краю кровати, руки на коленях, пальцы переплетены, и говорил, тихо, ровно, без пауз, как человек, три года носивший камень на сердце и наконец получивший разрешение его вытащить.

Я сидел на стуле напротив, блокнот на колене, ручка «Паркер Джоттер» в правой руке. Дэйв у двери, на табурете, принесенном из кухни, тоже с блокнотом. Только ручка и бумага, как в большинстве допросов семьдесят второго года, проведенных не в стенах офиса.

Мы узнали всю схему, с самого начала. Шоу пришел к Вессону три года назад, в конце шестьдесят девятого, ноябрь или декабрь, Вессон не помнил точнее.

Нашел через знакомого преподавателя в Школе визуальных искусств, попросил рекомендацию на «молодого, технически сильного, готового к конфиденциальной работе». Преподаватель, Вессон не назвал имени, но пообещал назвать позже, порекомендовал троих. Шоу выбрал Вессона.

Предложил рисовать в стиле Рейна, по три-четыре полотна в квартал, восемьсот долларов за работу. Шоу предоставлял образцы, фотографии подлинных работ Рейна, каталоги выставок, несколько набросков, подписанных Рейном, давал и общие указания по размеру, палитре, настроению.

Вессон работал в мастерской в Хобокене, готовые холсты забирал курьер, молодой парень, Вессон знал его только как «Тони», приезжал раз в месяц на «Фольксвагене» с нью-джерсийскими номерами, забирал картину, оставлял конверт. Деньги отдавал наличными, мелкими купюрами, двадцатки и десятки. Без расписок, без квитанций.

— Шоу объяснил, зачем? — спросил я.

— Сказал, что это для частных клиентов, — ответил Вессон. — Коллекционеры, которые хотят «Рейна», но не могут позволить оригинал. Вроде лицензированных копий, только без лицензии. Он говорил, что Рейн в курсе и получает долю.

— Ты поверил?

Вессон посмотрел на свои руки.

— Я хотел поверить. Восемьсот долларов за картину это три месяца аренды. Я жил на двести в месяц, квартира сто двадцать, еда сорок, краски остальное. Выставок у меня не предвиделось. Галерей ни одной. Я рисовал каждый день и не мог продать ни одну работу за пять лет. А Шоу предложил деньги за то, что я делаю лучше всего, рисую. Только не под своим именем.

Он замолчал. Потом продолжил.

Сорок одно полотно за три года. Примерно одно в месяц, с перерывами летом, когда Шоу говорил «рынок спит».

Техника вскоре появилась, Вессон изучал фотографии Рейна, запоминал палитру, фактуру, ритм мазков, общий характер композиций. Не копировал конкретные работы, а рисовал «в духе», новые полотна, не существовавшие в каталогах Рейна, но стилистически неотличимые.

Или почти неотличимые. Холсты покупал готовые, фабричные, в художественном магазине «Утрехт» на Канал-стрит, Манхэттен, не грунтовал сам. Краски «Грамбахер», стандартная серия, потому что дешевле «Вильямсберг» и продается в том же магазине.

— Кто ставил подпись Рейна на холстах? — спросил я.

— Я. Шоу дал мне образец, фотографию подписи с одного из подлинников. Я копировал. Белила, тонкая кисть, внизу справа. Каждый раз.

— Ты видел Рейна лично?

Вессон кивнул. Медленно, как человек, подходящий к самой тяжелой части рассказа.

— Один раз. Год назад, осенью семьдесят первого. Рейн пришел ко мне в мастерскую. Без предупреждения, без звонка. Просто стоял в дверях, высокий, худой, в черном пальто, щетина на подбородке, глаза красные. Пахло виски. Он вошел, не спросив. Прошел вдоль стены, посмотрел на холсты, у меня стояли три незаконченных, для Шоу, и шесть моих, настоящих. Рейн посмотрел на все. Молча. Ни слова не сказал. Потом повернулся и ушел. Закрыл дверь тихо, как будто не открывал.

— И ты понял, что он знает.

— Да. Без слов, просто так. Человек, рисующий тридцать лет, отличает собственную руку от чужой с первого взгляда. Ему не нужен ни Финч с лупой, ни ваша лаборатория с приборами. Он просто посмотрел и увидел. И ушел.

— Что было после этого?

— Ничего. Шоу не перезванивал неделю. Потом позвонил как ни в чем не бывало, попросил следующую работу. Я спросил: «Рейн знает?» Шоу ответил: «Все улажено.» Больше я не спрашивал.

Пауза. Вессон расцепил пальцы, сжал кулаки, разжал снова.

— Последнее полотно я отдал «Тони» в августе. Потом двадцать третьего сентября, открыл «Нью-Йорк Таймс» и прочитал некролог. Шесть строк. «Виктор Рейн, 47 лет, художник-абстракционист, скончался в Нью-Йорке, причина смерти устанавливается.» На следующий день другая заметка, про передозировку и самоубийство. Я перестал отвечать на звонки. Шоу звонил четыре раза за две недели. Я не поднимал трубку.

— Почему?

Вессон посмотрел на меня.

— Потому что я увидел шесть строк в газете, агент Митчелл. Человек, рисовавший тридцать лет, от которого зависела вся схема, шестьсот тысяч оборота за три года, вдруг глотает снотворное через две недели после того, как пришел ко мне и увидел подделки. — Пауза. — Я не дурак. Я иногда умею раскинуть мозгами.

За окном на Гарден-стрит грузовик с надписью «Хобокен Лондри Сервис» остановился у соседнего дома, водитель вытащил тюки с бельем и понес к двери.

Я перевернул страницу блокнота. Последний вопрос.

— Карл. Ты вроде бы сотрудничаешь с нами. Это засчитается тебе, и я позабочусь, чтобы прокурор это знал. Но сначала мне нужно от тебя одно, подписанные показания. Прямо сейчас. Все, что ты рассказал, теперь ты должен написать на бумаге, поставить подпись и дату.

Вессон кивнул. Без сопротивления, без торга, без слов «мне нужен адвокат». Человек, три года молчавший, наконец говорил, и ничто не могло его остановить.

Он сел к столу, сдвинул в сторону тюбики с краской и банку с кистями, положил чистый лист бумаги и начал писать, от руки, четким печатным шрифтом. Страница за страницей, пятнадцать листов, сорок минут. Вессон написал каждый, медленно, беззвучно шевеля губами. Подписал внизу последней страницы, рядом с подписью стояла дата, октябрь 1972.

Я убрал показания в портфель.

Фишер позвонил на следующий день, в десять утра. Я сидел за столом в вашингтонском офисе, перечитывая показания Вессона и составляя хронологию событий. Зазвонил телефон, я снял трубку.

— Агент Митчелл. Это Фишер. Все готово. — Голос у него был другой, чем до этого, не усталый, а напряженный, как у человека, получившего ответ, которого он не хотел видеть. — Я получил два образца. Ткань печени и ткань почки. Анализ на секобарбитал и этанол, раздельно, с определением концентрации на грамм ткани. Стандартный метод, газовая хроматография с пламенно-ионизационным детектором, тот же, что для крови, только с пересчетом на массу.

Он помолчал еле слышно дыша в трубку.

— Секобарбитал в крови, из первоначального протокола четыре и два десятых микрограмма на миллилитр. В ткани печени одиннадцать и восемь десятых микрограмма на грамм. В ткани почки семь и три.

— Соотношение?

— Печень к крови два и восемь. При одновременном приеме барбитуратов и алкоголя ожидаемое соотношение от одного и пяти до двух. Два и восемь значительно выше нормы. Печень накопила больше секобарбитала, чем следует при параллельном метаболизме с этанолом.

Он снова помолчал и продолжил.

— Теперь второй образец. Этанол в крови ноль целых двадцать восемь сотых процента. В ткани печени ноль целых девять сотых. Соотношение ноль и три. При одновременном приеме ожидаемое от ноль и пяти до ноль и восьми. Ноль и три значительно ниже. Печень уже переработала основную часть алкоголя к моменту смерти.

Он зашуршал бумагами.

— Картина ясна, алкоголь метаболизировался раньше, чем барбитураты. Это означает одно из двух. Либо человек выпил виски за час-полтора до приема таблеток, что противоречит обнаруженной сцене, где бутылка и упаковка «Секонала» стоят рядом на столе, подразумевая одновременный прием. Либо барбитураты поступили в организм вместе с алкоголем, растворенные в виски, но в форме, замедляющей всасывание, например, в капсулах, частично растворенных, выпавших на дно бутылки. Человек пил виски, не зная, что пьет яд.

Фишер заговорил глухим голосом.

— Агент Митчелл. Второй вариант более вероятен при таком профиле. Человек не принимал таблетки и виски по отдельности. Кто-то растворил «Секонал» в бутылке заранее. Тридцать капсул, каждая по сто миллиграмм, три грамма секобарбитала в кварте виски. Достаточно, чтобы убить, не вызывая немедленной рвоты, потому что виски маскирует горечь, а барбитураты растворяются медленно, постепенно высвобождаясь по мере того, как человек пьет.

Пауза.

— Это убийство, — сказал Фишер. — Вы были правы, специальный агент Митчелл.

— Я знал с первого дня, — сказал я.

Фишер помолчал. Потом ответил:

— Я перепишу заключение. Новая квалификация, убийство путем отравления. Секобарбитал, введенный в алкогольный напиток без ведома жертвы. На основании тканевого анализа и несоответствия метаболических профилей. Нью-йоркская полиция получит копию. Дело будет пересмотрено.

— Спасибо, доктор. Жду ваше заключение.

Я положил трубку. Когда получил бумагу, отправился к Томпсону со всеми собранными документами.

Томпсон прочитал заключение Фишера, показания Вессона и экспертизу Чена. Прочитал молча, не перебивая, держа в зубах незажженную сигару. Потом сказал:

— Возьми Маркуса. Организуй наблюдение за галереей. Мне нужно знать, с кем Шоу общается, когда думает, что его не видят.

Мы так и сделали.

Мэдисон-авеню, верхний Ист-Сайд. Не Анакостия с ее промзоной и пустыми складами, не Петворт с кирпичными таунхаусами и продуктовыми на углу. Мэдисон-авеню это территория, где припаркованная машина с двумя мужчинами в костюмах привлекает внимание в первый же час, потому что швейцары, консьержи и полицейские патрули знают каждый автомобиль в радиусе квартала.

Поэтому Маркус предложил другой подход, пешее наблюдение, посменно, в гражданской одежде, меняя позицию каждые два часа. Утренняя смена у кофейни «Лексингтон» через дорогу, столик у окна, газета и чашка кофе.

Дневная смена на скамейке в Центральном парке на пересечении с Семидесятой, бинокль «Бушнелл» в кожаном чехле, как у орнитолога. Вечерняя смена в баре «Данмайр» на углу Шестьдесят девятой, стойка у окна.

Маркус взял утренние и дневные сасы, я вечерние. Кроме того, нью-йоркское отделение предоставило двух агентов для ночного покрытия, с десяти вечера до шести утра, Хорнер и Лопес, оба молодые, но терпеливые и умеющие стоять на углу четыре часа подряд, не вызывая подозрений.

Первый день ничего не дал. Шоу открыл галерею в десять утра, принял трех клиентов, пообедал в ресторане «Ле Сирк» на Шестьдесят пятой с пожилой женщиной в мехах, вернулся в четыре, закрыл в семь. Поехал домой, на Парк-авеню, 790, шестой этаж, квартира с видом на Центральный парк. Вечером никуда не выходил.

Второй день то же самое. Клиенты, обед, галерея, дом. Рутина богатого галериста, размеренная и предсказуемая.

Третий день наконец дал результаты.

Маркус находился на утренней смене, в кофейне «Лексингтон», за столиком у окна. В одиннадцать тридцать поступил звонок на мой нью-йоркский номер, в гостиницу «Тафт» на Седьмой авеню, дешевую, двенадцать долларов за сутки, без ванной, но с телефоном.

— Итан. Шоу вышел из галереи в одиннадцать десять. Отправился пешком на запад по Шестьдесят девятой. Я за ним. Вошел в кафе «Брассери» на Пятьдесят третьей. Сел за столик в глубине, у стены. Через пять минут подошел мужчина, лет сорока пяти, среднего роста, серый костюм, темные волосы, усы. Сели вместе. Разговаривали. Через десять минут Шоу положил на стол конверт, белый, обычный, размер десять на шесть дюймов. Мужчина взял конверт, убрал во внутренний карман. Встали, пожали руки и разошлись. Шоу пошел обратно на Мэдисон, мужчина на восток по Пятьдесят третьей. Я за мужчиной не пошел — не мог бросить позицию. Но снял его.

— Снял?

— Четыре кадра. «Никон Ф», телеобъектив, «Три-Икс». Через стекло кафе, расстояние тридцать ярдов. Лицо мужчины анфас на двух кадрах, профиль на одном. Конверт виден на четвертом.

— Отправь пленку.

— Уже в пути. Отдал курьеру нью-йоркского отделения полчаса назад. К вечеру проявят.

К девяти вечера мы получили контактные отпечатки на столе в нью-йоркском офисе ФБР. Четыре кадра, зернистые, через стекло, но лицо видно вполне отчетливо.

Мужчина лет сорока пяти, среднего роста, темные волосы с проседью, густые усы, узкое лицо, прищуренные глаза. Костюм серый, галстук темный. Выражение лица спокойное, деловое, без улыбки.

Пробили его через картотеку. Нью-йоркское отделение, архив задержаний, фотобаза. Два часа ручного поиска по физическим приметам, возраст, рост, цвет волос и усы.

И очень быстро нашли совпадение.

Рой Тэннер, сорок четыре года. Родился в Куинсе, Нью-Йорк. Одна судимость, мошенничество, пятьдесят восьмой год, условный срок, два года испытательного. С тех пор чист.

Официальное занятие, указанное в налоговой декларации за семьдесят первый год «консультант по безопасности». Адрес Астория, Куинс, Тридцать первая улица.

Консультант по безопасности. В семьдесят втором году это словосочетание покрывало самый широкий диапазон занятий, от честных специалистов по замкам и сигнализациям до людей, решающих проблемы за конверт с наличными. Тэннер принадлежал ко второй категории, поскольку имел судимость за мошенничество. Четырнадцать лет тишины, и конверт из рук Денниса Шоу в кафе на Пятьдесят третьей улице давали повод думать, что он не бросил старые занятия.

Когда я пришел с результатами к боссу, тот думал недолго. К тому времени криминалисты провели повторный осмотр студии Рейна и накопали кое-что любопытное. Такое, что Томпсон устало кивнул мне и сказал:

— Берите его. Хватит возиться с этим делом. Закрывай его, что-то ты слишком расслабился.

Мне не оставалось ничего другого кроме как согласиться.

* * *

Джексон-Хайтс, Куинс, четверг, семь тридцать утра.

Тридцать первая улица в тихом квартале, всюду стоят кирпичные многоквартирные дома в четыре-пять этажей, пожарные лестницы на фасадах, мусорные баки у подъездов. Район рабочий, смешанный, тут живут ирландцы, греки, латиноамериканцы, те, кому Манхэттен не по карману, но можно добраться на метро до Таймс-сквер за двадцать пять минут.

Тэннера жил на четвертом этаже, квартира 4Г. Я, Дэйв и двое агентов из нью-йоркского отделения, те же самые Хорнер и Лопес, из ночного прикрытия, теперь помогли нам при дневном свете.

На лестнице стоял стойкий запах жареного бекона с нижних этажей. Дверь серая, металлическая, с тремя замками. Я постучал по ней.

За дверью раздались шаги. Медленные и тяжелые. Щелчок верхнего замка, потом среднего, потом нижнего. Дверь открылась.

Тэннер стоял в проеме, в махровом халате поверх майки, тапочки на босу ногу. В правой руке кружка кофе, белая, с надписью «Мец» и эмблемой бейсбольной команды.

Лицо помятое и небритое, явно выпивал вчера. Темные волосы с проседью растрепаны, а вот усы нечесаны.

Глаза сонные, прищуренные, как только увидел четверых мужчин в костюмах на лестничной площадке, взгляд мгновенно перестал быть сонным.

Я показал удостоверение.

— Рой Тэннер? Специальный агент Митчелл, ФБР. Вот ордер на обыск и задержание.

Тэннер посмотрел на удостоверение. Потом на ордер, я держал его двумя руками, развернутый, печать и подпись федерального прокурора на виду. Потом на Дэйва, на Хорнера, на Лопеса. Четверо агентов на лестничной площадке в семь тридцать утра, с орудием наготове, обратного пути нет.

Он никуда не побежал. Не захлопнул дверь. Не полез за оружием. Сделал глоток кофе из кружки «Мец», медленно, спокойно, как человек, знающий, что попробовать кофе придется еще не скоро.

Потом сказал ровно:

— Я позвоню адвокату.