Я снял трубку и набрал номер Николь. Шесть цифр знал наизусть, хотя звонил нечасто, Николь не любила телефон, предпочитала личные разговоры, лицом к лицу или просто молчать в обнимку.

Три гудка.

— Фарр.

— Это я. Не отвлекаю?

— Нет. Я чищу оружие. — На фоне тихие металлические щелчки открытого барабана. — Говори.

— Хочу купить дом.

Молчание. Щелчок, барабан закрылся.

— Где?

— Вирджиния. Пригород. Арлингтон или Фэрфакс.

— Арлингтон ближе к Пентагону. Меньше пробок по утрам. — Она опять помолчала. — Но там соседи через забор. Дома впритык, участки по четверть акра, газон к газону.

— Я хочу стрелять на участке.

— Хорошая идея, тогда тебе нужен Фэрфакс, — ответила Николь. Без колебаний, как будто готовила ответ заранее. — Фэрфакс-каунти, за кольцевой. Участки от акра и выше. Зонирование сельскохозяйственное, стрельба на собственном участке не запрещена, если до ближайшего жилья не менее пятисот футов.

— Откуда ты знаешь?

— Я же из Вермонта сколько раз тебе напоминать. Мы узнаем правила стрельбы на частной земле раньше, чем учимся читать.

Мы опять помолчали. Из трубки слышался шорох тряпки о металл, Николь протирала ствол.

— Итан.

— Да.

— Покупай с гаражом. С большим гаражом.

И положила трубку.

Я сидел с телефоном в руке и смотрел на банковскую выписку. Пять тысяч девятьсот долларов. Дом. Гараж. Участок с полем, где можно поставить мишени на ста пятидесяти ярдах. Место, куда можно вернуться вечером и закрыть дверь, не чужую, а собственную.

Полгода в тысяча девятьсот семьдесят втором году. Может, пора перестать жить здесь как гость.

В субботу у меня выпал свободный день первый за три недели. Суд по делу Эймса на следующей неделе.

Пэйн и Финч готовы. Отпечатки у Чена, копия для суда в папке. Ордера оформлены. Делать нечего, кроме как ждать.

Я решил использовать выпавшую возможность.

«Вашингтон Пост», субботний выпуск, раздел «Недвижимость. Дома в Вирджинии.» Четыре страницы объявлений мелким шрифтом, колонками с сокращениями: «3 сп/2 в/гар.», значит три спальни, две ванные, гараж.

«Участ. 0, 5 акра, школ. район, 34 тыс.» Цены от двадцати двух тысяч за маленький ранчо-хаус в Манассасе до семидесяти за колониальный в Маклине. Арлингтон тридцать пять — пятьдесят, слишком дорого для агента GS-10. В Фэрфаксе двадцать пять — тридцать пять, уже можно разговаривать.

Я обвел карандашом четыре объявления. Позвонил по первому номеру.

— «Колдуэлл Бэнкер», офис Фэрфакс, доброе утро. — в трубке раздался бодрый женский голос, сразу видно профессионального риэлтора.

— Меня интересуют дома в Фэрфакс-каунти. Участок от акра. С гаражом. До тридцати тысяч.

— О, конечно! Позвольте уточнить у вас семья?

— Нет я один.

— Один? — она постаралась скрыть легкое удивление. В семьдесят втором году одинокий мужчина, покупающий дом с участком в пригороде это большая редкость. Дома покупали семьи. Одинокие мужчины снимали квартиры. — Ну, — она быстро перестроилась, — у нас есть несколько вариантов. Когда вам удобно будет посмотреть?

— Сегодня.

— Сегодня? — Еще одна пауза. — Я могу в час дня. Подъезжайте к нашему офису на Ли-хайвэй, триста двадцать. Спросите Пэт Уинслоу.

Пэт Уинслоу оказалась энергичной блондинкой лет сорока, в красном пальто и с улыбкой, способной продать лед эскимосу. Ехала впереди в белом «Олдсмобил Катласс», я за ней на «Фэйрлейне» Дэйва. По Ли-хайвэй на запад, потом на Роут-123 на юг, в сторону Берка и Лортона.

Первый дом в Арлингтоне, Норт-Квинси-стрит. Двухэтажный, кирпичный, три спальни, за двадцать девять тысяч.

Участок четверть акра, газон спереди и сзади, ограждение из деревянного забора в четыре фута. Слева дом соседа, окна спальни второго этажа смотрят прямо на задний двор.

Справа другой сосед, всего в пяти ярдах, на качелях я заметил ребенка. До ближайшего жилья двадцать футов.

— Чудесный район, — сказала Пэт. — Тихий, семейный. Школа в трех кварталах, супермаркет «Гигант» через дорогу. Молодые семьи, в основном. Военные из Пентагона, госслужащие.

— Слишком плотно, — сказал я.

— Плотно?

— Мне нужен участок, где до ближайшего дома не менее пятисот футов.

Пэт посмотрела на меня с выражением немого удивления. Профессиональная улыбка слегка дрогнула.

— Пятисот футов. В Арлингтоне это невозможно. В Арлингтоне пятьсот футов это расстояние от дома до супермаркета.

— Тогда едем дальше.

Второй дом тоже в Арлингтоне, южная часть. Одноэтажный ранчо-хаус с виниловым сайдингом и гаражом на одну машину. Участок треть акра.

Те же двадцать футов до соседа. Пэт даже не выключила двигатель, посмотрела на мое лицо и поехала дальше.

Третий находился по адресу Фэрфакс-каунти, Роут-123, за кольцевой дорогой. Это уже другой мир.

Дорога свернула с хайвэя на двухполосный проселок, без разметки, с потрескавшимся асфальтом. По сторонам деревья, дубы и вязы, голые в ноябре, но стволы толстые и старые, здесь давно не рубили.

Между деревьями заборы, с тремя рядами горизонтальных досок, за ними бурые пастбища с рулонами сена и лошадьми. Дома далеко от дороги, в глубине участков, едва видны за деревьями.

Пэт свернула на грунтовую дорожку. У дороги на столбе висел жестяной, черный почтовый ящик, без номера, только фамилия предыдущего хозяина, «Карлсон», белыми наклеенными буквами. Дорожка длиной двести футов шла через поле, ручей по деревянному мостку, две доски на бревнах, к дому.

Дом одноэтажный, деревянный, обшивка из белых досок, давно крашенных, краска шелушилась в нескольких местах. Крыша из серого сланца, без протечек, но у водосточных желобов есть мох.

Крыльцо открытое, с перилами на три ступени. Два окна по фасаду, деревянная дверь с латунной ручкой, потемневшей от времени. Дымовая труба кирпичная, справа на крыше, значит внутри есть камин.

Рядом гараж. Отдельно стоящий, в тридцати футах от дома, из тех же белых досок.

Два места, широкие ворота на петлях, не автоматические, в семьдесят втором автоматические гаражные ворота это роскошь для богачей. Крыша жестяная и низкая. Сбоку маленькое окно в стене с мутным стеклом.

Участок полтора акра. Я обошел дом.

Позади открытое поле покрытое выгоревшей бурой травой, ровное, без деревьев. Предыдущий хозяин держал лошадей, два столба от коновязи торчали из земли у сарая.

За полем лесополоса. Дубы, вязы и молодые сосны. Я прикинул расстояние на глаз, сто пятьдесят ярдов от сарая до опушки. Может, сто шестьдесят.

Сто пятьдесят ярдов. Добсон стрелял на четырехстах. Но для ежедневной тренировки с пистолетом на двадцать пять и винтовкой на сто пятьдесят больше и не нужно.

Я зашел в гараж. Пэт ждала у крыльца, доставая из сумочки ключи от дома.

Гараж просторный, двадцать на двадцать четыре фута. Бетонный пол, гладкий, с масляным пятном у левой стены, здесь стоял автомобиль.

Потолок высокий, девять футов, балки деревянные и открытые. Стены дощатые, без утепления, но крепкие. Свет давала одна лампочка под потолком, патрон «Эдисон», голый, с выключателем-шнурком.

У дальней стены место для сейфа. Бетон ровный, стена глухая, розетка рядом. У боковой стены крюки, на которых, видимо, висела сбруя, вдоль всей стены, через каждый фут.

Готовая стойка для оружия, если закрепить вертикальную раму из двух-трех перекладин. У окна место для верстака, свет падает слева, правильно.

Все умещается.

Я вышел из гаража. Прошел к полю. Стоял, смотрел на лесополосу.

Ноябрь, четыре часа дня, солнце низко, длинные тени от дубов ложились на бурую траву. Стояла тишина, не вашингтонская, городская.

Другая. В которой слышно, как ветер шевелит сухую траву и где-то далеко стучит дятел.

Пятьсот футов до ближайшего дома, я посмотрел направо, там забор, поле, потом еще одно поле, дальше крыша, далекая, едва видная. Шестьсот ярдов, может, семьсот. Можно стрелять из гаубицы, и соседи не услышат.

Пэт подошла, звеня ключами в руке.

— Хотите посмотреть дом?

— Да.

Внутри три комнаты, кухня и ванная. Гостиная с кирпичным камином, с полкой из дубовой доски. Пол деревянный, дубовый паркет, потертый, но настоящий.

Стены окрашены белой штукатуркой, трещинка у потолка в углу, не страшно. На кухне газовая плита «Рупер», старая, но рабочая, раковина из нержавейки, шкафчики деревянные и лакированные.

В ванной чугунная ванна на ножках, зеркало над раковиной, всюду белая плитка, со сколами в двух местах. Спальня одна, но большая, окно выходит на поле и лесополосу.

— Дом шестьдесят второго года, — говорила Пэт, открывая шкафы и демонстрируя полки. — Строил местный подрядчик, Карлсон, для себя, жил здесь десять лет. Потом переехал во Флориду, там лучше климат, проблемы со здоровьем. Дом стоит пустой три месяца. Крыша в порядке, фундамент из бетона, проверен. Отопление на масляном котле «Уэйл-Маклейн» в подвале, все работает. Колодец глубиной семьдесят футов, вода чистая. Септик обслужен в мае.

— Сколько? — спросил я.

— Двадцать восемь тысяч. Хозяин готов торговаться.

Двадцать процентов от этой суммы составит пять тысяч шестьсот долларов. У меня есть пять девятьсот. На триста долларов больше необходимого.

Ипотека на остаток будет двадцать две тысячи четыреста, через ветеранскую программу. Ежемесячный платеж сто пятьдесят два доллара. Агентский оклад это покрывает с лихвой.

Я вышел на крыльцо. Три ступени, перила, вид на подъездную дорожку, мостик и поле.

Слева гараж из белых досок и жестяной крышей. Справа сарай, ограда, повсюду бурая трава. Прямо дорога, почтовый ящик и лесополоса вдали.

Пэт стояла рядом, ожидая моего решения. Улыбалась профессионально, терпеливо, с той готовностью, с какой опытный риэлтор ждет момента, когда клиент созреет и скажет нужное слово.

— Договорились, — сказал я.

Улыбка Пэт стала шире и теплее.

— Отлично! Я подготовлю документы к понедельнику. Первый взнос чеком?

— Совершенно верно.

— Ипотеку через «Ригс» или через FHA?

— FHA. Ветеранская программа.

— Замечательно. Вы были во Вьетнаме, если позволите?

— Да.

Пэт кивнула, с тем уважением, какое в семьдесят втором году еще оказывали ветеранам, до того как Уотергейт и последние годы войны не разъели его, подобно едкой кислоте. Потом достала из сумочки блокнот с логотипом «Колдуэлл Бэнкер» и начала записывать.

Я стоял на крыльце и смотрел на поле. Тут есть место для сейфа у дальней стены. Готовая стойка для оружия вдоль боковой.

Верстак у окна. Патронный пресс «Ар-Си-Би-Эс» можно разместить на верстаке, купить позже, когда позволит бюджет.

Мишени на поле из фанерных щитов на столбах, замена раз в месяц. Стальные гонги на сто ярдов, если найти где купить, Тейлор в Хьюстоне подскажет.

Дом. Первый настоящий дом в тысяча девятьсот семьдесят втором году. Первое место, которое можно назвать своим.

Пэт закончила записывать, подняла голову.

— Мистер Митчелл, могу я спросить, зачем вам такой большой участок? Для одного человека полтора акра это…

— Хобби, — сказал я.

Пэт кивнула. Не стала уточнять больше. В Фэрфакс-каунти «хобби» на полутора акрах означало одно из двух, лошади или стрельба. Судя по тому, что я не спросил про конюшню, она поняла, что я занимаюсь стрельбой.

Мы сели в машины. Поехали обратно по Роут-123, через ноябрьскую Вирджинию, мимо пастбищ и заборов, почтовых ящиков с фамилиями на столбах и фермерских домов, утопающих в голых деревьях.

Через месяц если банк одобрит ипотеку и Карлсон не передумает, этот дом станет моим.

Я ехал и думал о том, как по вечерам, после работы, дел, допросов и протоколов буду сидеть за верстаком, чистить «Смит-Вессон», набивать патроны в спидлоудер и слушать тишину за стеной. Тишину, в которой нет гудения ламп дневного света, стрекота телетайпа, стука «Селектрика» Дороти, и самое главное хруста леденцов Томпсона.

Только поле, лесополоса и ветер в сухой траве.

Сто пятьдесят ярдов. Вдох. Выдох на три четверти. Задержка дыхания.

Перекрестие неподвижно.

•••

В понедельник, в девять часов утра я прибыл на Конститьюшн-авеню, к зданию федерального окружного суда округа Колумбия.

Здание монументальное, в неоклассическом стиле, из серого камня, колонны коринфского ордера, широкие, гранитные ступени, стертые десятилетиями визитеров. На фронтоне надпись: «Правосудие основа свободы.» Золотые буквы, некоторые потемнели.

У входа два охранника в форме федеральных маршалов, пистолеты на поясах, лица скучающие. Утро понедельника, рабочий день только начинается.

Я поднялся по ступеням, прошел через рамку металлодетектора, «Инфинитикс», модель раннего семьдесят второго, из тех, что начали устанавливать в федеральных зданиях после серии угроз взрывами. «Смит-Вессон» оставил в машине, в суд агенты входят без оружия. Охранник проверил удостоверение, кивнул и пропустил меня.

Коридор высокий, гулкий с мраморным полом, стены в деревянных панелях темного дуба. На них висели портреты судей нарисованные маслом, в золоченых рамах.

Суровые лица, в мантиях, портреты висели по обе стороны от главного входа до конца коридора. На скамьях у стен сидели адвокаты с портфелями, свидетели, родственники участников процессов и журналисты.

Мне надо в зал 4-Б. Второй этаж, левое крыло.

Зал небольшой, тридцать на сорок футов. Не тот зал, где судят мафиозных боссов и политических преступников, те на первом этаже, с галереей для прессы и балконом.

Четвертый-Б это рабочий зал, для дел средней тяжести, без камер и толпы. Деревянные панели из дуба, потемневшего от времени до цвета жженого сахара.

Потолок высокий, футов шестнадцать, с лепниной по карнизу, изображали лавровые листья и перевитые ленты, стиль тысяча девятьсот двадцатых, когда здание строилось. Люстра бронзовая, с шестью матовыми плафонами, одна лампа перегорела и не работала.

Судейское место на возвышении в три ступени, стол из темного дерева с гербом округа Колумбия на фронтоне. За столом высокая спинка кресла, обитая зеленой кожей. По обе стороны флаги, слева американский, справа округа Колумбия, на латунных подставках с навершиями в виде орлов.

Скамья присяжных находится справа от судейского места, два ряда по шесть кресел, с невысоким деревянным барьером. Кресла дубовые, с прямыми спинками и тонкими подушками, некогда зелеными, теперь выцветшими до серо-болотного цвета. Перед каждым креслом узкая полочка для блокнота и карандаша.

Стол обвинения слева от центра, лицом к судье. За ним сидели Финч и его помощник, молодой прокурор Стивен Дэлл, двадцати девяти лет, светлые волосы, круглые очки. Он носил бумаги, подавал документы, молчал и все записывал.

Стол защиты справа. За ним сидел Уорд. Один, без помощников и ассистентов. Чарльз Уорд в это не нуждался, может, хотел произвести эффект.

Один человек против машины обвинения. Давид и Голиаф. Присяжные это замечали.

Уорд сидел, откинувшись в кресле, ноги вытянуты, скрещены в лодыжках. В темно-сером, безупречном костюме, застегнутом на три пуговицы, ни одной складки.

Лицо худое, узкое, как лезвие. Серые, спокойные глаза медленно сканировали зал, фиксируя каждого входящего. Перед ним на столе лежал только блокнот, ручка и стакан воды. Минимализм как стратегия.

Рядом с Уордом сидел Эймс. В костюме, при галстуке, выбрит и подстрижен. Из-под стражи привезли в шесть утра, переодели из тюремной робы в гражданское, Уорд позаботился.

Присяжные не должны видеть подсудимого в робе, это создает невыгодное впечатление. Эймс сидел прямо, руки вытащил на стол, лицо неподвижное, как на фотографии с лыжного курорта, только без улыбки.

Обручальное кольцо на месте. А вот запонки нет, изъяли в изоляторе.

Я уселся в первом ряду позади стола обвинения на скамье для публики, через барьер. Я представитель обвинения, но не нахожусь с прокурором, должен сидеть отдельно, ждать вызова. Блокнот на коленях. Карандаш в руке.