Я приехал в Колледж-Парк к шести, когда студенты расходились после последних лекций, а коридоры биологического факультета опустели. Запах формальдегида стоял гуще, чем днем, вечером вытяжка работала на пониженных оборотах, для экономии электричества.

Свет в лаборатории горел, Пэйн ждал меня.

Рядом со столом два стула, лицом друг к другу, на расстоянии шесть футов. Между ними ничего, пустое пространство.

Как в зале суда между трибуной свидетеля и столом защиты. На рабочем столе у окна контейнер с живыми мухами, закрытый марлей, оттуда доносилось ровное жужжание, как маленький моторчик. На столе лежали папка с заключением Пэйна на четыре страницы, и метеорологический ежегодник.

— Садитесь, — сказал я Пэйну, указав на стул у стены. — Я буду Уордом.

Пэйн сел куда сказано. По-прежнему одет в твидовый пиджак, на носу очечки, руки на коленях.

Поза профессора перед лекцией, привычная, удобная и домашняя. Именно то, что нужно исправить.

— Доктор Пэйн, — начал я, — вы энтомолог.

— Да, я профессор медицинской энтомологии в Университете Мэриленда с 1954 года, специализируюсь на насекомых-переносчиках инфекционных заболеваний, в частности на анофелесе, переносчике малярии, и на вшах, переносчиках эпидемического тифа, хотя в последние годы я расширил…

— Стоп.

Пэйн замолчал. Посмотрел на меня с выражением человека, которого перебили посреди самой страстной речи которую он готовил в жизни.

— Одно слово, — сказал я. — Ответ на вопрос «вы энтомолог» должен быть только одно слово. «Да.»

— Но контекст…

— Контекст задаст прокурор, когда придет ваша очередь отвечать на его вопросы. Уорд спрашивает не для того, чтобы узнать ваш послужной список. Он спрашивает, чтобы вы говорили, а он слушал. Чем больше вы говорите, тем больше материала для следующего вопроса. Каждое лишнее слово это подарок защите.

Пэйн снял очки. Протер. Надел. Жест, означающий перезагрузку мозга.

— Хорошо, я постараюсь.

— Вы изучаете насекомых применительно к болезням. Малярия, тиф.

— Верно.

— Сколько раз вы давали показания в суде по вопросам определения времени смерти?

Пэйн помедлил.

— Это первый раз.

— Первый раз, хорошо. За тридцать лет карьеры.

— Да, но позвольте уточнить, что научная методология не зависит от количества судебных выступлений, подобно тому как точность термометра не определяется тем, сколько раз его показывали…

— Стоп.

Пэйн замолчал.

— Доктор Пэйн. Уорд не спросил, зависит ли методология от количества выступлений. Он сказал: «Первый раз за тридцать лет.» Это утверждение, не вопрос. Вы не обязаны его комментировать. Если хотите, просто скажите: «Да.» Если будете что-то добавлять, достаточно только одного предложения, не больше. «Да. Судебная энтомология новая область, прецедентов мало.» Точка.

Пэйн смотрел на контейнер с жужжащими мухами. Лампа «Дайлайт» непрерывно гудела.

— Агент Митчелл, я преподаю тридцать лет. Студенты задают вопросы, и я на них отвечаю подробно, потому что это моя работа, объяснять. Вы просите меня делать обратное, наоборот ничего не объяснять.

— Не совсем так, доктор. Объяснять нужно присяжным, а не адвокату. Разница вот в чем. Студенты хотят понять вас, им нужны знания. А Уорд должен вас запутать. Студенты слушают, пока вы говорите. Присяжные слушают первые двадцать секунд, потом их внимание ослабевает. Если ответ будет длиннее двадцати секунд, они запомнят только первое и последнее слово, а середину забудут. Короткий ответ острый, как скальпель. Длинный тупой, как деревянная линейка.

— Скальпель, — повторил Пэйн и усмехнулся, тонко и криво. — Ладно. Скальпель так скальпель.

Мы готовились еще два часа. Я задавал вопросы, которые мог бы задать Уорд, про температуру, про доступ мух к мертвому телу, погрешность расчетов и отсутствие прецедентов.

Пэйн отвечал сначала многословно, потом короче, наконец совсем кратко. К концу вечера уже терпимо, но не достаточно хорошо.

Академик в нем побеждал, на каждый простой вопрос он рвался пояснить, что-то уточнить и добавить оговорку. Это плохо.

Оговорки первое оружие защиты. «Не уверен» превращается в сомнение. «Возможно» превращается в «значит, возможно и обратное». «Плюс-минус двенадцать часов» превращается в «неточно».

— Продолжим завтра, — сказал я, уходя. — В шесть вечера.

Пэйн кивнул. Проводил меня до дверей лаборатории, худой, в твидовом пиджаке, свет из коридора отражался в линзах очков. Мухи все также жужжали в контейнере.

Второй вечер получился хуже, чем первый. Пэйн пришел подготовленным, выучил короткие ответы, записал на карточках, как студенты готовятся к экзамену.

Проблема в другом, он смотрел на меня, а не туда, куда нужно.

— Когда Уорд задает вопрос, — сказал я, — не смотрите на него. Смотрите на присяжных. Уорд противник, а присяжные ваша аудитория. Вы объясняете им, а не ему. Он спрашивает, вы поворачиваетесь к присяжным и отвечаете. Как на лекции, только аудитория в другом месте.

— Но это невежливо, — заметил Пэйн.

— Суд не чайная церемония. Уорд не обидится. Он будет рад, если вы смотрите на него, потому что это значит, что вы разговариваете с ним, а не с присяжными. Наоборот, это невежливо по отношению к ним. А решают исход дела присяжные.

Пэйн попробовал не смотреть. Поворачивался к пустой стене, где, как мы решили, сидели воображаемые двенадцать человек.

Голос менялся из лекционного, обращенного к одному собеседнику, в более открытый, направленный вширь. Но руки оставались на коленях, пальцы сцеплены, поза зажатая.

— Руки, — сказал я. — Положите на подлокотники. Или на колени, но раскрытыми ладонями вниз. Не сцепляйте пальцы, это поза защищающегося человека.

Пэйн посмотрел на собственные руки, как будто видел их впервые. Разжал пальцы. Положил ладони на колени.

— Теперь продолжим. Доктор Пэйн, температура в квартире влияет на скорость развития личинок?

— Да, существенно. — Он помолчал. — Чем выше температура, тем быстрее происходит развитие личинок. Чем ниже, тем медленнее.

— Работал или нет кондиционер в квартире в день предполагаемой смерти?

— На момент осмотра квартиры агентом Митчеллом кондиционер был выключен, термостат установлен на семьдесят два градуса, работало центральное отопление.

— Но вы не знаете, работал ли кондиционер первого октября?

Пэйн замолчал. Я видел, как он подавляет желание объяснить, что октябрь не сезон для кондиционеров, отопление уже включено и ни один здравомыслящий житель Вашингтона не включает кондиционер в октябре при наружных пятидесяти пяти градусах.

Все это правда. Но ответить нужно коротко.

— В октябре в Вашингтоне кондиционеры не используют. Работает отопление. Температура внутри была семьдесят — семьдесят два градуса.

— Хорошо, — сказал я. — Но Уорд скажет: «Вы не знаете точно.» Что вы тогда ответите?

— Я не знаю, включал ли кто-то кондиционер в октябре. Но я знаю, что при включенном отоплении и наружной температуре пятьдесят пять градусов температура в квартире с закрытыми окнами от семидесяти до семидесяти пяти. Это подтверждается замерами, проведенными мной двадцать девятого октября.

— Так уже лучше. Но слова «не знаю» надо убрать. Начинайте с того, что знаете. «Я провел замеры температуры в квартире двадцать девятого октября. Результат семьдесят один градус при работающем отоплении. Кондиционер выключен.»

— Но…

— Никаких «но». Только факты. Замер. Число. Дата. Если Уорд хочет доказать, что кондиционер работал в октябре, пусть доказывает. Не помогайте ему.

К девяти вечера Пэйн отвечал лучше, короче, четче, хотя сильно устал. Тридцать лет академической привычки не ломаются за два вечера. Перед уходом он стоял у стола и смотрел на контейнер с мухами.

— Знаете, агент, — сказал он, — мои мухи не нервничают перед выступлением. Им все равно, кто на них смотрит. Они просто делают то, что запрограммировано миллионами лет эволюции. Мне бы так.

— Вы тоже запрограммированы, — сказал я. — Тридцать лет исследований. Просто их программа эволюции длиннее вашей.

Пэйн привычно усмехнулся. Выключил лампу. Мухи в контейнере замолчали, в темноте они не жужжат.

На третий вечер я привел Дэйва. Нарочно не предупредив Пэйна.

Дэйв сел в углу, скрестив руки, с лицом скептика из первого ряда присяжных. Я начал допрос.

— Доктор Пэйн, сколько раз вы давали показания в уголовном суде?

Пэйн посмотрел на Дэйва. На меня. Выпрямился на стуле. Руки держал на коленях, ладонями вниз.

— Это первый раз.

— Первый раз. И вы хотите, чтобы суд принял ваши выводы как научное доказательство?

— Мои выводы основаны на биологии Саркофага карнария, серой мясной мухи, изученной на протяжении ста двадцати лет, начиная с работы Бергере тысяча восемьсот пятьдесят пятого года. Это не мое мнение, это наука.

Коротко. Четко. Повернулся к Дэйву, не ко мне.

— Могла ли колебаться температура в квартире?

— Температура колеблется в любом помещении. Но диапазон изменений в квартире с центральным отоплением в октябре от шестидесяти восьми до семидесяти четырех градусов. Я провел замеры в четырех точках квартиры. Максимальная разница три градуса. Это не меняет вывод.

— Мухи могли попасть в квартиру в другой день? Не в воскресенье?

— Нет. — Твердо, без оговорки. Пэйн все также смотрел на Дэйва, а не на меня. — Первого октября температура на улице достигла шестидесяти четырех градусов, это нижний порог активности серой мясной мухи. Второго октября было пятьдесят восемь градусов, а третьего — пятьдесят четыре. При пятидесяти восьми градусах саркофага не летает. Период доступа ограничен воскресеньем, несколькими часами в середине дня. Это не допущение, это подтвержденные данные Национальной метеорологической службы.

Дэйв слушал, не шевелясь. Потом поднял руку.

— Доктор, я водитель грузовика с восьмью классами образования. — Это неправда, у Дэйва колледж и несколько лет работы в ФБР, но роль есть роль. — Объясните мне, зачем мне верить каким-то мухам, а не полиции?

Пэйн посмотрел на него. Помедлил полсекунды, подбирая слова. Потом ответил:

— Полиция установила время смерти по состоянию тела. Это приблизительный метод, точность плюс-минус сутки, иногда двое. Мухи дают точность плюс-минус двенадцать часов, потому что их биология работает как часы. Личинка проходит три стадии трансформации за фиксированное время при фиксированной температуре. Это не мое мнение это научный факт. Как показания термометра.

Дэйв кивнул. Повернулся ко мне. Тихо сказал:

— Убедительно.

Я посмотрел на Пэйна. Он сидел прямо, руки на коленях, глаза спокойные и ясные. Вовсе не профессор перед лекцией. Свидетель перед судом.

— Теперь вы готовы, доктор, — сказал я.

Уорд получил материалы обвинения через канцелярию суда, по стандартной процедуре раскрытия, правило Брэди, обвинение обязано предоставить защите все доказательства до начала процесса.

Узнал подробности я не от Финча, а от Тима О'Коннора, мастера офисных сплетен. Тим услышал от знакомого клерка в здании суда, а клерк узнал от секретаря Уорда.

В семьдесят втором году информация в юридическом Вашингтоне распространялась не по проводам, а по столовым, барам и коридорам, быстрее телетайпа, точнее телефона.

— Уорд прочитал список доказательств, — рассказывал Тим, сидя на краю моего стола с пончиком «Данкин» в руке, — и позвонил Финчу. Спросил одно слово: «Энтомология? Вы серьезно?» Финч ответил: «Совершенно серьезно.» Уорд сказал: «Увидимся в суде.» И повесил трубку.

— Откуда ты это знаешь?

— Секретаршу Финча зовут Патриция Голдман. Двоюродная сестра Нэнси Олбрайт, секретарши Уорда. Они обедают вместе каждую среду в кафетерии суда. Патриция рассказала Нэнси, Нэнси рассказала Патриции. Круговорот информации в федеральном правосудии.

— Тим, ты работаешь в ФБР или в «Вашингтон Пост»?

— А какая разница? — Тим откусил пончик. — И там и там платят мало, и все знают обо всех.

На следующей неделе я каждый день кормил его пончиками и это дало плоды. Тим принес еще один слух, полученный через ту же цепочку двоюродных сестер. Уорд нанял эксперта-энтомолога.

Доктор Льюис Крамер, шестьдесят один год, профессор Джорджтаунского университета, специализация тропические насекомые-паразиты. Крамер получил копию заключения Пэйна, метеорологические данные, протокол осмотра квартиры и фотографии. Изучал три дня.

— И что в итоге? — спросил я Тима.

— Говорят, он честно сказал Уорду: «Методология Пэйна корректна. Расчет температурного градиента грамотный. Видовая идентификация тоже правильная. Но…» — Тим поднял палец. — Одно слово, ради которого Уорд платит Крамеру пятьсот долларов в день. «Но есть переменные. Температура в квартире могла колебаться сильнее. Доступ мух через окно мог зависеть от ветра, расположения квартиры и времени суток. Двенадцать часов погрешности это слишком много. Достаточно для разумного сомнения.»

— И как отреагировал Уорд?

— Уорд сказал Крамеру «Мне не нужно доказывать, что Пэйн лжет. Мне достаточно посеять сомнение в присяжных.» — Тим доел пончик, вытер пальцы о салфетку. — Классическая защитная стратегия. Не опровергать, а просто подвергнуть сомнению слова эксперта. Дешево, элегантно и эффективно.

Я сидел за столом и смотрел на стену напротив, где висел календарь «Пруденшл» с ноябрьской фотографией, индейка на столе, тыквенный пирог, свечи и семья. День Благодарения через две недели. Суд примерно в это время.

Уорд не собирался доказывать, что Пэйн ошибается. Он просто хотел показать присяжным, что Пэйн может ошибаться.

В уголовном праве разница между «ошибается» и «может ошибаться» может составить разницу между оправданием и приговором. Двенадцать человек, сидящих на скамье присяжных, должны поверить обвинению «вне разумного сомнения». Достаточно одного «может быть», и сомнение из крохотного становится огромным.

Нам не оставалось ничего другого, игра уже началась. Только ждать.

Впрочем, пока я занимался судебной энтомологией и разгребал текущие дела, появился шанс улучшить мою жилищную ситуацию. В восемь вечера я сидел в своей квартире за столом, разглядывал два листка лежащие передо мной.

Первый банковская выписка из «Ригс Нэшнл Бэнк», филиал на Эм-стрит, счет номер 04–7831, на имя Итана Дж. Митчелла. Столбик цифр, напечатанный на перфорированной бумаге: зарплата, расходы, баланс.

Базовый оклад специального агента ФБР, класс GS-10, двенадцать тысяч четыреста восемьдесят долларов в год, тысяча сорок в месяц до вычетов. После вычетов на федеральный подоходный, социальное страхование, пенсионный около девятисот.

Командировочные за Хьюстон, сто девяносто шесть долларов, суточные четырнадцать дней по четырнадцать, плюс разница за гостиницу. Премия за дело «Галф Кост Петролеум» тысяча двести долларов, разовая, приказом Крейга, подписано на прошлой неделе.

Второй листок мой, от руки, написано карандашом. Расчеты.

Накопления на счете четыре тысячи семьсот долларов. С премией пять тысяч девятьсот.

Первый взнос за дом обычно двадцать процентов от стоимости. При цене тридцать тысяч это составит шесть тысяч долларов.

При двадцати пяти тысячах понадобится всего пять тысяч. Ипотека на оставшуюся сумму через «Ригс» или через ветеранскую программу FHA, семь с половиной процентов годовых, сроком на двадцать пять лет. Ежемесячный платеж будет сто пятьдесят — сто семьдесят долларов, зависит от суммы.

Я смотрел на цифры. Кофе остыл в кружке.

За окном тусклые осенние фонари, последние, ноябрьские листья на тротуаре. Квартира на третьем этаже, две комнаты, кухонный уголок, ванная.

Чужая мебель, кровать и стены. Шесть месяцев в этом городе, новом теле, в прошлом времени. Ни одной вещи, о которой можно сказать это мое.

Квартира съемная, сто тридцать долларов в месяц, хозяйка вдова отставного дипломата с первого этажа, миссис Каммингс. Ей семьдесят два года, носит бусы с жемчугом на шее и оставляет записки на двери: «Дорогой мистер Митчелл, пожалуйста, не хлопайте дверью после десяти.»

Мебель и посуда ее. Даже штопор принадлежит ей, с надписью «Сувенир из Парижа, 1938» на ручке.

Свой дом это другое.