В понедельник седьмого ноября в День выборов вся страна голосовала.

За Никсона или за Макговерна, хотя результат не вызывал сомнений ни у кого, кроме самого Макговерна. Радио в машине Дэйва передавало репортаж от избирательных участков, очередях в Вирджинии, рекордной явке в Мэриленде. Сам Никсон проголосовал в Сан-Клементе в девять утра по тихоокеанскому времени.

Я выключил радио. Не до выборов.

Ордер на арест подписал судья Рональд Мертц, федеральный окружной суд округа Колумбия, в пятницу вечером, пожилой, лысый, в очках. Он прочитал заявление на четырех страницах, посмотрел на меня поверх очков и сказал: «Мошенничество с использованием межштатных банковских переводов. И убийство первой степени? На основании дохлых мух?»

Я ответил: «На основании совокупности доказательств, ваша честь. Отпечатки подозреваемого на орудии убийства, противоречие в алиби и энтомологическая экспертиза, устанавливающая время смерти.» Мертц посмотрел на бумаги еще раз.

Подписал. Сказал: «Удачи вам с мухами, агент.»

Ке-стрит, десять утра. Мы приехали на двух машинах, я и Дэйв на «Фэрлейне», Маркус и Тим на «Форд Гэлакси».

Парковка у здания на четыре места, одно занято коричневым «Бьюик Ривьерой» семьдесят первого года, это машина Эймса, номера Вирджинии.

Поднялись на третий этаж. Приемная пуста, секретарь, видимо, ушла на обеденный перерыв, хотя десять утра для обеда рановато.

На столе секретаря кружка с остывшим кофе, пепельница с двумя окурками «Вирджиния Слимз», стопка писем, открытка «С днем рождения» от кого-то, приклеенная скотчем к настольной лампе.

Дверь кабинета Эймса приоткрыта. Я постучал.

— Войдите, — из-за двери послышался ровный, деловой голос.

Я вошел первым. Дэйв за мной, шагнул в сторону, к стене. Маркус и Тим остались в приемной, у двери, стандартная расстановка при аресте, без показухи.

Кабинет Джорджа Эймса размером двенадцать на пятнадцать футов, угловой, два окна, выходящими на Ке-стрит и на переулок. Большой ореховый стол, с зеленым сукном, два кресла для посетителей, книжный шкаф с юридическими томами, Свод законов округа Колумбия, «Мартиндейл-Хаббелл» за семьдесят первый и семьдесят второй годы, «Блэк'с Лоу Дикшнэри» в кожаном переплете.

На стене диплом Джорджтаунского университета, юридический факультет, 1951, допуск к практике в округе Колумбия, 1953 год, допуск в Вирджинии, 1958. Фотография с конгрессменом, рукопожатие, флаги на фоне. Еще одна изображала гольф, четверо мужчин на зеленом поле, Эймс крайний справа, загорелый, в белой рубашке-поло.

На столе идеальный порядок. Телефон «Белл», черный, с дисковым набором. Латунный настольный набор, подставка для ручек, нож для бумаг, пресс-папье из малахита.

Папки сложены аккуратной стопкой. Календарь «Нэшнл Географик», за ноябрь, Гранд-Каньон на закате.

Джордж Эймс сидел за столом. Сорок семь лет. Крупный, широкоплечий, не толстый, а основательный, из тех мужчин, которых в молодости называли атлетичными, а к пятидесяти представительными.

Волосы темные с сединой на висках, аккуратно зачесаны назад, наверняка в парикмахерской «Марсель» через дорогу, четыре доллара за стрижку. Лицо квадратное, с тяжелым подбородком, ровный загар, не техасский рабочий, а гольф-клубный, от субботних восемнадцати лунок.

Костюм темно-синий, в тонкую полоску, «Брукс Бразерс» или что-то на том же уровне. Белая рубашка, бордовый галстук, с тонким золотым узором. Золотые запонки. На запястье часы «Омега Симастер», хромированные, с кожаным ремешком.

Он поднял глаза от бумаг. Посмотрел на меня, на Дэйва. На удостоверения, я показал, Дэйв тоже.

— ФБР. — Он не встал и не побледнел. Даже не дернулся. Откинулся в кресле, положил ручку «Паркер» на стол, медленно, аккуратно, параллельно краю бювара. — Чем обязан?

Я положил ордер на стол, перед ним.

Эймс взял бумагу, но не сразу, сначала посмотрел на конверт, на печать суда, на мое имя на обложке. Только потом развернул.

Читал внимательно, слово за словом, строка за строкой, как читает адвокат, привыкший к юридическим текстам и знающий, что каждое слово имеет вес. Перевернул страницу.

На третьей нашел список обвинений: мошенничество с использованием межштатных банковских переводов, параграф 18 USC 1343; убийство первой степени, параграф 18 USC 1111. Дальше увидел основания для ареста, отпечатки пальцев подозреваемого на орудии убийства, энтомологическая экспертиза, устанавливающая время смерти, противоречие в алиби, показания свидетеля (Д. Кейн).

Эймс свернул бумагу. Положил на стол. Ровно, параллельно ручке «Паркер».

— Это абсурд, — сказал он.

Голос по-прежнему ровный. Ни испуга, злости или удивления. Голос человека, привыкшего произносить слово «абсурд» в зале суда и знающего, какое впечатление оно производит.

— Возможно, — сказал я. — Расскажете нам в офисе.

Эймс посмотрел на меня, на Дэйва. Потом мимо нас, на дверь, где стояли Маркус и Тим.

Четверо агентов на одного адвоката. Он оценил расстановку за мгновение, привычка юриста, то есть человека, умеющего считать соотношение сил.

— Мне нужно позвонить своему адвокату.

— После оформления. У вас будет возможность.

Эймс встал. Медленно, с достоинством. Одернул пиджак. Застегнул пуговицу. Посмотрел на фотографию с семьей на лыжном курорте, секунду, не дольше. Потом повернулся ко мне.

— Наручники?

— Да, — ответил Дэйв. — Такова процедура.

Эймс протянул руки. Дэйв надел наручники, стандартные «Смит-Вессон», никелированные. Руки Эймса, крупные, ухоженные, с маникюром и обручальным кольцом на левой, совсем не сочетались с ними.

Наручники щелкнули о запонки.

Мы вывели его через приемную, по лестнице, через вестибюль. На улице светило солнце, хотя стоял ноябрь.

Воздух холодный, всего пятьдесят два градуса, на тротуаре лежали листья. Сегодня день выборов, Америка голосует. У входа в здание женщина лет сорока прикрепляла к лацкану значок «Я проголосовал», не обращая на нас внимания.

Маркус открыл заднюю дверь «Гэлакси». Эймс сел назад, пригнув голову. Дэйв уселся рядом, Тим за руль. Поехали на Пенсильвания-авеню, в федеральное здание.

В допросной, уже хорошо знакомой мне, где только металлический стол, три стула, смотровое зеркало на стене и лампа, Эймс сел, положил скованные руки на стол и сказал одну фразу:

— Я требую адвоката. До прибытия адвоката я не скажу вам ни слова.

И замолчал. Видно, что профессионал. Человек, знающий систему изнутри, потому что тридцать лет работал внутри этой системы.

Я сидел напротив. Не торопил его. Не задавал вопросов.

Просто сидел и ждал, пока оформят бумаги и приедет адвокат. Эймс смотрел на стену за моей головой.

Лицо неподвижное, как маска. Только пальцы на правой руке чуть постукивали по столу, едва слышно, задевая наручником о стальную поверхность.

Ритм ровный, четыре удара, пауза, снова четыре удара. Как метроном.

Адвокат приехал через два часа. Чарльз Уорд, пятьдесят четыре года, один из лучших уголовных защитников Вашингтона.

Высокий, худой, в дорогом темно-сером костюме. Лицо узкое, подбородок острый, глаза тоже серые, внимательные, привыкшие к залам суда, как снайпер к оптике.

Вошел в допросную, пожал руку Эймсу, коротко, без сантиментов, сел рядом, раскрыл портфель и достал блокнот.

— Мой клиент не будет давать показания, — сказал Уорд. — Что насчет залога?

— Судья рассмотрит утром, — сказал я.

Уорд кивнул.

— Тогда я попрошу оставить меня с клиентом, джентльмены.

Эймс все также сидел за столом, держа перед собой руки в наручниках и выбивая ритм четыре-пауза-четыре по стальной поверхности.

Я собрал бумаги и вышел.

Роберт Финч, федеральный прокурор округа Колумбия, принимал в кабинете на четвертом этаже здания суда на Конститьюшн-авеню. Кабинет намного лучше чем у Томпсона или даже у Бреннана.

Другой мир. Дубовые панели до потолка, темно-зеленый ковер, настоящий, не ковролин. Антикварный стол из вишневого дерева, с бронзовыми накладками.

На стене висел портрет Линкольна, литография, в тяжелой раме. В шкафу полки с книгами, Свод федеральных законов, том за томом, темно-красные переплеты с золотым тиснением. Окно выходило на Конститьюшн-авеню, вид на Национальную аллею, деревья голые в ноябре, вдалеке виден шпиль Монумента Вашингтона.

Финчу сорок пять лет, он среднего роста, лицо вытянутое, подбородок узкий. На макушке залысина, волосы русые, зачесаны назад.

На носу очки в тонкой золотой оправе с круглыми линзами. Костюм темный, дорогой, но не броский. Темно-синий галстук, без узора.

На столе лежала одна папка, моя, и рядом стояла чашка черного кофе, в фарфоровой чашке с блюдцем. Не бумажный стаканчик или кружка «Лучший папа», а настоящий фарфор с гербом Министерства юстиции.

Финч относился к категории прокуроров, о которых говорят: «Берется только за то, что может выиграть.» Не трус, просто расчетливый.

Репутация грозная, сорок три обвинительных приговора из сорока пяти дел за последние пять лет. Всего два оправдания, оба по делам, взятым под давлением руководства, против воли. После этого Финч старался не поддаваться.

Я разложил перед ним материалы. Четыре стопки. В первой все по отпечаткам, заключение Чена, фотографии латентов, карточка Эймса из коллегии, сравнительная таблица с четырнадцатью точками совпадения.

Во второй материалы по алиби, квитанция «Балтимор Хилтон», время заезда 23:40 в воскресенье, расстояние до Вашингтона, расчет времени. В третьей мотив, показания Дороти Кейн, копии платежных поручений, жалоба Холлиса в коллегию. И наконец в последней энтомология, заключение Пэйна на четырех страницах, фотографии оболочек куколок под микроскопом, данные метеорологической службы за первую неделю октября, расчет температурного окна.

Финч читал долго. Папку за папкой, лист за листом. Кофе остыл, он не заметил. Ручку не брал, просто читал, время от времени возвращаясь к предыдущей странице.

Закрыл последнюю папку.

Воцарилось долгое молчание. На минуту если не больше.

— Отпечатки на пистолете это сильно, — сказал он. — Противоречие в алиби пока косвенное, без двадцати полночь в Балтиморе не означает, что в десять вечера он стрелял в Вашингтоне. Но в сочетании с отпечатками это работает. Мотив тоже есть, растрата, жалоба, сорок тысяч долларов, это очевидно и доказуемо. Бухгалтер хороший свидетель, присяжные любят бухгалтеров, они внушают доверие.

Он помолчал. Потом посмотрел на четвертую папку.

— А это, — он положил ладонь на заключение Пэйна, — это совсем другое. Черт побери, Митчелл, вы хотите, чтобы я представил присяжным мух как свидетелей?

— Именно, — сказал я. — И они не лгут.

Финч встал и прошел к окну. Поглядел на Вашингтон, ноябрьский, голый, серый, с флагами на правительственных зданиях, обвисшими без ветра.

— Агент Митчелл. Я могу построить обвинение на отпечатках и мотиве. Этого достаточно для суда, не для приговора, но для суда. Присяжные увидят пальчики убийцы на пистолете и сорок тысяч украденных долларов. Девяносто процентов обвинительных приговоров строятся на меньшем.

— Но алиби, — напомнил я.

Финч обернулся.

— Да, верно, алиби. Уорд первым делом выложит алиби, конференция в Балтиморе, двенадцать свидетелей, квитанция из отеля. Присяжные увидят, что человек был в другом городе. Отпечатки? Он скажет, что мой клиент бывал в квартире партнера, трогал предметы, это нормально. Что насчет мотива? Деловой спор не повод для убийства, а жалоба в коллегию это просто бумага, а не военные действия. — Финч снял очки и протер их. — Уорд хорош. Один из лучших в городе. Он превратит алиби в непроходимую стену, и мне нужно что-то очень мощное, чтобы пробить эту стену.

— Мухи проходят сквозь стены, — сказал я.

Финч посмотрел на меня без улыбки. Но что-то изменилось в его лице, он на минуту поверил мне. Решил рассчитать. Калькуляция риска.

— Объясните мне еще раз. Коротко.

— Полиция считает, что Холлис умер во вторник, второго октября. По версии Эймса он был в это время в Балтиморе. Профессор Пэйн из Университета Мэриленда, энтомолог с тридцатилетним стажем, утверждает, что мухи отложили личинок на тело Холлиса в воскресенье, первого октября. Не позже. В понедельник и вторник температура на улице опустилась ниже пятидесяти восьми градусов, мухи в такую температуру не летают, значит не могли попасть в квартиру. Шестнадцать куколок на подоконнике это биологические часы. Они остановились в воскресенье. В этот день Эймс был еще в Вашингтоне. Он заехал в «Балтимор Хилтон» почти в полночь, значит, выехал из города около десяти тридцати вечера.

— И между полуднем и десятью тридцатью вечера в воскресенье у него было окно для убийства, — сказал Финч.

— Десять с половиной часов. Достаточно, чтобы приехать в квартиру, застрелить партнера, инсценировать самоубийство, написать записку в две строчки и уехать в Балтимор.

Финч вернулся к столу и сел. Взял чашку с холодным кофе, все равно отпил.

— Отпечатки это хорошо. Противоречие в алиби тоже можно оьыграть. Но вот мухи… — Он посмотрел на заключение Пэйна. — Это никогда не принималось в американском суде, агент Митчелл. Ни разу. Вы хотите, чтобы я использовал доказательство, не имеющее прецедента в федеральной судебной практике Соединенных Штатов.

— Значит, мы создадим прецедент.

— «Мы создадим прецедент.» — без энтузиазма повторил Финч и добавил: — Мне нужен эксперт, способный устоять под перекрестным допросом Уорда. Защитник разнесет его на куски, если найдет хоть одно слабое место. Если он не сумеет противостоять в суде, то развалится на первом же вопросе.

— У меня есть такой эксперт. Говард Пэйн, пятьдесят восемь лет, из них тридцать лет стажа на кафедре энтомологии. Сто двадцать публикаций, дважды давал показания в Конгрессе по бюджету на борьбу с малярией. Он привык выступать перед аудиторией, правда, не к такой, где слушатели хотят его уничтожить. Я его подготовлю.

— Да уж постарайтесь, — кивнул Финч. — Хотя если бы я не знал вашу репутацию в расследовании дел, я бы не рискнул. Впрочем, суд это вам не орудовать пробирками в лаборатории и не перебирать бумажки в офисе. Вы недавно вышли из Квантико и должны подготовить пожилого профессора к перекрестному допросу лучшего уголовного защитника Вашингтона. Ума не приложу, как вы это провернете.

— У меня есть пару козырей в рукаве.

Финч долго смотрел на меня. За окном бегали пешеходы с зонтами, начался дождь.

— Знаете что, Митчелл, — сказал он. — Мне нравятся люди, уверенные в себе. Но я не люблю, когда такие люди при этом ошибаются. — Он снова отпил холодного кофе и сморщился. — Впрочем пока я не вижу, что вы ошибаетесь. Пока что не вижу.

— Что это значит, сэр?

— Значит, я возьму дело. С этими проклятыми мухами. — Он поставил чашку на блюдце. — Но если Пэйн развалится на допросе, это будет уже ваша ответственность, а не моя. И я обязательно припомню вам об этом при случае.

— Это вполне справедливо.

— Нет, при чем тут справедливость, Митчелл. Это практично. — Финч придвинул папку к себе. — Предварительное слушание будет очень скоро. Я подам ходатайство о допустимости энтомологических доказательств отдельным документом. Нужна научная база, прецеденты, пусть даже иностранные, публикации, подтверждающие квалификацию эксперта.

— У Пэйна все это есть. Были французские прецеденты с тысяча восемьсот пятидесятых годов. Работы Бергере и Мэна. Три американские академические статьи.

— Принесите мне все. Завтра же.

— Хорошо.

Финч достал из ящика новую папку, бежевую, без пометок, написал на обложке: «США против Эймса. Убийство 1 ст. + мошенничество.» Положил мои материалы внутрь и закрыл.

— И Митчелл. Не носите мне пончики, я слежу за весом. Но вот если выиграем, тогда обед за мой счет. У «Марселя» на Ке-стрит. Там где арестовали этого вашего адвоката.

— Договорились.

Я встал и пожал ему руку. Вышел на Конститьюшн-авеню.

Моросил мелкий и холодный дождь. Деревья на Национальной аллее голые, похожие на черные скелеты на фоне серого неба. Монумент Вашингтона как белый палец, упирающийся в облака.

Я поднял воротник плаща и пошел к машине.