Дамбартон-стрит, 2214. Джорджтаун, в пяти кварталах от моей квартиры, ирония судьбы, получается мы с миссис Холлис покупали хлеб в одном и том же «Сейфуэе» и никогда об этом не знали.

Дом сестры трехэтажный, кирпичный, с плющом на фасаде, красным в октябре, как пожарная машина. Ступени чистые, перила латунные, у двери коврик с надписью «Добро пожаловать» и горшок с хризантемами, желтыми, поникшими от ночного заморозка. Октябрь в Вашингтоне наконец напомнил, что на дворе осень, утром я впервые надел плащ.

Второй этаж, левая дверь. Я позвонил. Открыла женщина, не Элен, старше, лет сорока пяти, похожа чертами, но крупнее, волосы короче, рыжеватые.

Сестра. Посмотрела на меня, на удостоверение, кивнула и провела в гостиную без единого слова.

Гостиная маленькая, чистая, с обстановкой, какая бывает в домах женщин, живущих одних или с котом. Диван с вышитыми подушками, журнальный столик с кружевной салфеткой, на полке фарфоровые фигурки пастушек и книги, «Ридерз Дайджест» в твердых переплетах, собрания за три года.

На стене акварель, пейзаж Чесапикского залива, в простой рамке. Телевизор «Магнавокс» у стены, экран маленький, антенна-рогатка с фольгой на рожках, прием в Джорджтауне никогда не отличался стабильностью.

Элен Холлис сидела на диване. Встала, когда я вошел. Протянула руку, рукопожатие аккуратное, пальцы прохладные.

Сорок один год. Невысокая, худощавая, каштановые волосы до плеч, убраны за уши.

Лицо без косметики или почти без, только помада, бледная, едва заметная. Глаза серые, внимательные, с темными кругами, но сухие.

Платье темно-синее, с белым воротничком, ниже колена. Обручальное кольцо на пальце золотое и тонкое, она еще не сняла.

— Благодарю, что приехали, агент Митчелл.

— Спасибо за письмо, миссис Холлис. Присядем?

Мы сели, она на диван, я в кресло напротив. Сестра принесла чайный поднос, фарфоровый чайник «Веджвуд» с синим рисунком, две чашки, блюдце с печеньем «Пепперидж Фарм», имбирным, из пакета. Поставила, посмотрела на Элен, вышла, беззвучно закрыв дверь.

Элен налила чай, руки ровные, не дрожали. Придвинула мне чашку. К печенью не притронулась. Я тоже.

— Расскажите мне о Мартине, — сказал я. — Не о том, как он умер. О том, как он жил.

Она посмотрела на меня, всего мгновение, как будто не ожидала этого вопроса. Потом кивнула.

— Мартин работал налоговым адвокатом. Небольшая фирма, «Холлис энд Эймс», офис на Ке-стрит, третий этаж. Три секретаря, бухгалтер, два партнера. Клиенты средний бизнес, местные компании, ничего крупного. Мартин вел налоговые декларации, готовил отчетность, иногда представлял клиентов перед Налоговым управлением. Скучная и надежная работа. Мартин любил скучную работу. Говорил, что в налогах красота в точности, а не в драме.

Я записывал в блокнот. Не все, а ключевые слова, даты, имена.

— Как давно он работал с Эймсом?

— Три года. Мартин открыл фирму в шестьдесят шестом, один, работал шесть лет. Потом взял Эймса партнером. Джордж пришел с клиентами, и принес много денег, он умеет работать с людьми и обаять. Мартин занимался цифрами, Джордж клиентами. Поначалу все шло хорошо.

— Когда стало плохо?

— Около полугода назад. Может, чуть раньше. Мартин стал молчаливым. Приходил домой поздно, сидел в кабинете, закрыв дверь. Я спрашивала, но он отвечал «все хорошо». Но я видела, что это не так. Человек, с которым живешь двенадцать лет, плохой актер, когда надо соврать.

— Он говорил что-то конкретное?

— Один раз. В августе, за ужином. Сказал: «Я совершил ошибку с Джорджем.» Я спросила: «Какую?» Он покачал головой: «Потом расскажу.» Больше не возвращался к этому. До пятницы.

— Пятница, двадцать девятое сентября.

— Да. — Элен поставила чашку на блюдце, аккуратно, без стука. — Мартин вернулся с работы около семи. Мы ужинали на кухне, я сделала лазанью, Мартин любил лазанью по пятницам, это… — Она остановилась. Сглотнула. Продолжила тем же ровным голосом. — Он сказал, что написал жалобу в Коллегию адвокатов. На Джорджа. Растрата клиентских средств. Около сорока тысяч долларов.

— Как он выглядел, когда говорил?

— Спокойным. — Элен подумала, подбирая слово. — Как будто камень с души упал. Как человек, который долго мучился выбором, принял решение и больше не мучается. Он даже улыбнулся. Сказал: «Теперь все станет проще.» Выпил бокал вина, обычно он не пил вино по будням, и пошел смотреть телевизор. «Всей семьей» шли на CBS, в семь тридцать. Он любил Арчи Банкера. Говорил, что Арчи единственный честный человек на телевидении, потому что не скрывает, что он идиот.

Я записал и эти сведения.

— Теперь о пистолете.

Элен выпрямилась. Плечи чуть назад. Видно что готовилась к этому вопросу.

— За двенадцать лет брака я ни разу не видела в нашей квартире огнестрельное оружие. Ни разу. Ни в ящике стола, ни в шкафу, ни в коробке на антресолях. Нигде. — Голос не изменился, но каждое слово звучало чуть отчетливее, как у свидетеля, дающего показания под протокол. — Мартин боялся крови. С детства. Не мог смотреть на порезы, на раны, на фотографии с войны. Не ходил к дантисту без обезболивающего, потому что боялся увидеть кровь на инструменте. Он служил в армии в пятьдесят втором — пятьдесят четвертом, в Корее, но в тылу, интендантская служба и снабжение. Рассказывал, что стрельба на полигоне каждый раз вызывала тошноту. — Она помолчала. — Этот пистолет не Мартина. Он никогда бы не купил пистолет. Он скорее бы купил живую кобру.

— Полиция проверяла, кому зарегистрирован пистолет?

— Не знаю. Детектив Уэбб, это он вел дело, сказал мне, что пистолет не зарегистрирован на Мартина. Я спросила: «А на кого?» Он ответил: «Мы разбираемся.» Через два дня дело закрыли. Я позвонила Уэббу, спросила насчет пистолета. Он сказал: «Дело закрыто, миссис Холлис. Мне очень жаль.» И повесил трубку.

Я задумался, вспоминая, что она написала.

— Миссис Холлис, вы упомянули в письме записку. Что в ней говорилось?

— Два предложения. Полиция забрала оригинал, но я запомнила. «Прости. Я больше не могу.» Почерк Мартина.

— Вы уверены, что это был почерк Мартина?

— Похож. Но Мартин писал аккуратно, всегда ровно, с наклоном вправо. А записка… — Она нахмурилась. — Я видела ее секунду, когда детектив показал. Буквы вроде те же, но… крупнее. Как будто писал торопливо. Или не на столе, а на колене. — Пауза. — Я не эксперт. Может, мне показалось.

Я не стал говорить ей, что записки из двух предложений «Прости. Я больше не могу» это простейший текст для подделки. Всего четыре слова.

Наклон, размер, нажим, все можно скопировать за полчаса практики, если есть образец. Образцов почерка Холлиса десятки, подписи на документах, заметки в блокноте, записки жене на холодильнике.

— Последний вопрос. Когда вы в последний раз видели Мартина?

— В воскресенье утром. Первого октября. Я уезжала к сестре в Балтимор, навестить на выходные. Мартин остался дома. Сказал, что будет работать, подготовить документы к понедельнику. Я уехала около десяти утра. — Голос дрогнул, впервые за весь разговор. — Больше я его не видела. Живым.

Я закрыл блокнот. Посмотрел на Элен. Она сидела прямо, руки на коленях, обручальное кольцо блестело в свете лампы. За окном Дамбартон-стрит, красный плющ, хризантемы, прохожие в плащах.

— Миссис Холлис, мне нужен ключ от квартиры на Коннектикут-авеню.

Она кивнула. Встала, вышла в коридор. Вернулась через минуту. Протянула ключ, латунный, на металлическом кольце, с биркой «514».

— Я не была там с тринадцатого октября, — сказала она. — Забрала вещи и больше не возвращалась.

— Спасибо.

— Агент Митчелл.

Я остановился у двери.

— Мистер Коул, из Бостона, сказал, что вы раскрыли убийство, замаскированное под самоубийство. Художник в Нью-Йорке.

— Да.

— Значит, это возможно? Замаскировать убийство под самоубийство?

— Возможно.

Элен кивнула. Не улыбнулась, но что-то в лице изменилось, напряжение чуть отпустило, как будто я подтвердил то, что она знала, но не могла доказать.

Я вышел. На лестнице столкнулся с сестрой, она стояла с кофейником в руке, не подслушивала, просто ждала, когда можно войти.

Посмотрела на меня вопросительно. Я кивнул, ничего не сказал. Спустился на улицу.

Коннектикут-авеню, 1840. Шестиэтажный кирпичный дом с каменным порталом и маркизой над входом, зеленой, с золотыми буквами «Шеридан Хаус».

Швейцар пожилой, в темной форме с золотыми пуговицами, посмотрел на удостоверение, потом на ключ, позвонил в управляющую компанию, подождал подтверждения и пропустил меня. Лифт старый, кабинка с решетчатыми дверями и рычажным управлением, с латунными поручнями. Пятый этаж.

Ковер в коридоре лежал темно-бордовый, стены кремовые, бра через каждые десять футов. Почти мертвая тишина.

Дверь 514 дубовая, замок «Йейл», на притолоке бумажная лента полицейской печати, надорванная посередине и свисающая одним концом. Элен сорвала, когда забирала вещи тринадцатого. Никто после этого не приклеивал.

Я вставил ключ в замок и повернул. Дверь открылась.

Запах. Первое, что я почувствовал, когда вошел это тяжелый, спертый воздух закрытого помещения, долго простоявшего без проветривания, много дней.

Пыль, нагретый ковер, что-то химическое от мебельной полироли. И над всем этим тонкая, почти неуловимая нота, какую я уже знал.

Не запах разложения, тело забрали давно. Остаточный запах, слабый, въевшийся в обивку, в ковер, в шторы. Запах смерти.

Квартира двухкомнатная и просторная. Прихожая с зеркалом и вешалкой.

Гостиная главная комната, большая, окна на Коннектикут-авеню, потолок высокий, лепнина по периметру, люстра. Из мебели диван, два кресла, журнальный столик и книжный шкаф из темного дерева. Персидский, бордовый ковер с голубым узором, занимает три четверти пола.

У окна кресло. Кожаное, коричневое, с высокой спинкой, напротив маленького столика с лампой. Кресло, в котором нашли Мартина Холлиса.

На подлокотнике темное пятно, размером с ладонь, впитавшееся в кожу. На ковре под креслом еще одно, больше, неправильной формы.

Кровь. Засохшая, почерневшая. Полиция зафиксировала находку, но не убрала, это обязанность семьи или управляющей компании, а не следствия.

Элен, видимо, не смогла это сделать. Вызвать клининг тоже не смогла. Оставила как есть и ушла.

Я стоял в дверях гостиной и осматривал комнату, не заходя внутрь. Привычка, выработанная с недавних дел, прежде чем войти, осмотрись.

Стол у противоположной стены рабочий, не обеденный. На столе настольная лампа «Теннесси», перекидной календарь, стакан с ручками и карандашами, телефонный аппарат «Белл» бежевого цвета.

Между лампой и календарем прямоугольник на столешнице, чуть светлее остальной поверхности. Пыль осела вокруг, но не на этом месте, здесь лежал лист бумаги. Записка. Полиция забрала, но след остался.

Я вошел в комнату. Осторожно, по краю, не наступая на ковер под креслом.

Достал из кармана фотоаппарат, «Минолта СРТ-101», казенный, с пленкой «Кодак Плас-Икс» на сто двадцать пять единиц.

Сфотографировал кресло, пятно на подлокотнике, пятно на ковре. Потом стол, прямоугольный след от записки, расположение лампы и телефона. Потом общий план комнаты, от двери.

Окна. Два больших окна на Коннектикут-авеню, задернуты тяжелыми темно-зелеными бархатными шторами, до пола. Я подошел к правому окну. Отодвинул штору.

Подоконник широкий, деревянный, окрашенный в белый цвет, с потрескавшейся от времени и солнца краской. На подоконнике тоже собралась пыль. И в пыли оболочки.

Пустые оболочки куколок. Десятка полтора, может, два. Коричневые, овальные, размером с крупное рисовое зерно. Раскрытые, каждая с продольной щелью наверху, через которую вышла взрослая муха. Сухие, легкие, если подуть, полетят.

Я присел на корточки. Подоконник на уровне глаз. Оболочки лежали кучкой, за шторой, в углу между рамой и стеной. Место укромное, именно такие места выбирают личинки для окукливания, подальше от света, подальше от движения.

Первый следователь, детектив Уэбб не заметил их. Или не обратил внимания. За штору заглядывают далеко не все.

Я достал маленький, хирургический пинцет «Бек» из нагрудного кармана, из нержавейки, я взял его с собой заранее с собой, знал, что пригодится. Взял стеклянную трубочку из набора, купленного в аптеке на Фаннин-стрит в Хьюстоне, там оставались четыре штуки.

Аккуратно, кончиком пинцета, собрал оболочки куколок в трубочку. Одну за другой, не сдавливая, они хрупкие, при нажатии крошатся.

Шестнадцать штук. Закрыл пробкой. Написал на этикетке: «Кв. 514, Коннектикут-авеню. Подоконник, правое окно, за шторой. 29.10.72. Митчелл.»

Потом подошел к радиатору. Чугунная батарея отопления, старая, ребристая, крашенная в кремовый цвет, под левым окном. Темная щель между батареей и стеной дюйма полтора шириной. Я посветил фонариком «Эверэди».

Мухи. Взрослые, мертвые. Около тридцати, может, больше. Черные тельца, прозрачные крылья, сложенные назад.

Лежали на полу в щели, некоторые на ребрах батареи, засохшие, хрупкие. Серые мясные мухи, по размеру полдюйма длиной, характерные полоски на брюшке, красноватые глаза, различимые даже после смерти.

Саркофага. Я знал это название из учебников, которые прочитал в прошлой жизни. Сейчас они еще не существуют, их напишут намного позже, когда появится криминальная энтомология.

Серая мясная муха, живородящая, откладывает не яйца, а живых личинок, что ускоряет цикл развития. Появляется на теле в первые часы после смерти, если есть доступ, через открытое окно, щель или вентиляцию.

Собрал несколько мух во вторую трубочку. Пометил: «Кв. 514, щель у радиатора, левое окно. Взрослые особи, мертвые. 29.10.72.»

Встал. Прошел на кухню. Маленькая, тесная, внутри газовая плита «Дженерал Электрик», холодильник «Фриджидэр», раковина и шкафчики над раковиной. На столе чашка с засохшим кофейным кольцом внутри, тарелка, вилка и нож. Не убранный ужин. Лазанья по пятницам.

Окно на кухне одностворчатое, с вертикальным подъемом. Открыто.

Поднято на четыре дюйма, внизу щель, через которую тянет сквозняк, слабый, но ощутимый. Октябрьский воздух прохладный, с запахом улицы, выхлопными газами и мокрыми листьями.

Окно открыто с тех пор, как Элен уехала в Балтимор первого октября. Или раньше.

Может, Мартин открыл, когда готовил ужин в субботу. Или это сделал убийца, чтобы проветрить.

В любом случае щель в четыре дюйма достаточна для мухи. Саркофага карнария полдюйма в длину, пролезет и через меньшее отверстие.

Я сфотографировал окно, общий план, крупный план щели, вид снаружи через стекло, пожарная лестница, стена соседнего здания и двор.

Вернулся в гостиную. Термостат на стене у двери круглый, «Ханиуэлл», белый диск с регулировочным кольцом и шкалой от пятидесяти до девяноста градусов. Установлен на семьдесят два.

Кондиционер, оконный блок «Фридрих», в левом окне гостиной, выключен, кнопка в положении «офф». Элен сказала что не была здесь с тринадцатого октября.

Полиция не была с шестого, когда закрыли дело. Значит, кондиционер выключен как минимум двадцать три дня. Вероятно, дольше, кто включает кондиционер в октябре?

Температура в квартире при закрытых окнах и выключенном кондиционере зависит от наружной среды. В октябре в Вашингтоне пятьдесят пять — семьдесят градусов днем, сорок — пятьдесят пять по Фаренгейту ночью. В квартире с одним открытым окном температура ориентировочно шестьдесят шестьдесят восемь градусов.

Это важно. Скорость развития личинок зависит от температуры. При семидесяти двух градусах требуется шесть-восемь дней, чтобы она развилась от личинки до куколки.

При шестидесяти пяти медленнее. При шестидесяти еще медленнее. Нужен энтомолог, чтобы подтвердить это.

Я вернулся к фотографиям с места происшествия. Полиция оставила копию протокола осмотра, восемь страниц, у Элен, она отдала мне перед уходом.

В протоколе четыре фотографии, черно-белые, «Полароид». На третьей общий план гостиной, снятый от двери.

На этой фотографии, в глубине, виден край кухни и кухонное окно. Окно открыто. Та же щель, четыре дюйма. Значит, окно открыто с момента обнаружения тела.

Окно кухни открыто на момент обнаружения тела. Доступ для насекомых подтверждается.

Сложил трубочки в карман, убрал фотоаппарат. Прошелся по квартире еще раз, ванная, спальня и прихожая.

Ничего необычного. Обувь Мартина поставлена в ряд, на полке в прихожей. Пальто на вешалке. Зонт в подставке. Все вещи человека, собиравшегося вернуться к семье.

Запер дверь. Спустился на лифте. Швейцар кивнул, ничего не спрашивая.

Я вышел на оживленную Коннектикут-авеню, по которой полз обеденный поток машин. Мимо проехал желтый автобус «Метробас» маршрута L-2, с рекламой «Сирз» на борту. Прохожие шли с зонтами, небо затянуто, пахло дождем.

Через дорогу аптека «Пиплз Драг», рядом ресторан «Дюпон Серкл», с навесом и столиками, официант в белой куртке убирал бокалы, слишком прохладно для уличных посиделок.

Я стоял на тротуаре, держа в кармане две стеклянные трубочки с мертвыми мухами и пустыми оболочками куколок, и думал о том, кого бы спросить о них.

Мне нужен энтомолог. Человек, способный посмотреть на сухую коричневую оболочку размером с рисовое зерно и сказать, с точностью до суток, когда именно мухи нашли Мартина Холлиса, чтобы отложить личинки.