Я вспомнил почти сразу, но решил переспросить.

— Кто умер?

— Тэннер. Помощник галерейщика Шоу. По делу художника, помнишь? Давал показания под протокол, на магнитную ленту. Описал убийство Рейна, назвал сумму и подтвердил заказ.

— Когда?

— Обнаружен в квартире три дня назад. Соседка вызвала полицию, почуяла неприятный запах. Сердечная недостаточность. Сорок четыре года.

Я смотрел на дорогу. На мост и реку. На мерцающие огни города. Мемориал Линкольна, белый мрамор в темноте.

Рой Тэннер. Сорок четыре года. Живой свидетель по закрытому делу. Он дал показания, назвал имена и подтвердил факты.

На магнитной ленте осталась запись, в архиве протоколы допроса. Все официально и подшито. Дело закрыто.

Тэннер больше не нужен, ни прокурору, ни суду, ни кому-либо еще. Кроме тех, кого он мог назвать, если бы кто-нибудь спросил его о вещах, не вошедших в протокол.

Дэвид Стэнтон, адвокат из Хьюстона. Сорока шести лет. Тоже погиб от инфаркта.

Теперь Рой Тэннер, помощник галерейщика из Нью-Йорка. Тоже сорок четыре года. Сердечная недостаточность.

Разные города, дела и люди. Но сердца, однако, оказались очень слабые. Не выдержали в одинаково удобный момент.

Дэйв посмотрел на меня.

— Что-то случилось?

— Нет, — сказал я. — Все хорошо. — Помолчал. Потом добавил: — Надо почаще гулять на свежем воздухе, Дэйв. Чтобы сердце не подвело. Умереть в сорок четыре года рановато.

— Я гуляю, — сказал Дэйв. — Каждое утро, от машины до лифта. Пятьдесят ярдов. Доктор говорит вполне достаточно.

— Доктор врет. Спроси у жены доктора.

— Жена доктора весит двести тридцать фунтов, я ее видел в супермаркете. Она не лучший пример.

Мы проехали по Пенсильвания-авеню, мимо темного здания ФБР, только дежурные окна на первом этаже горели тусклым желтым светом. Мимо «Уотергейта», комплекс на набережной, прославившийся четыре месяца назад и теперь ставший обязательной точкой для туристических автобусов.

Миновали Белый дом, освещенный прожекторами, за решетчатым забором и вездесущей охраной. Никсон внутри, готовился к выборам через десять дней.

Дэйв довез меня до Джорджтауна. Проспект-стрит, 1247. Трехэтажный кирпичный дом, фонарь у подъезда, желтые листья клена на ступенях, мокрые от вечерней росы.

— Завтра в девять, — сказал Дэйв. — Томпсон ждет. Я бы на твоем месте принес пончики, он последнюю неделю злой, как оса в банке.

— Все еще без сигар?

— Хуже. — Дэйв покачал головой с выражением сочувствия, граничащего с ужасом. — Маргарет нашла в ящике стола спрятанную «Маканудо» и конфисковала ее. Прямо из здания ФБР, приехала в обеденный перерыв. Зашла в кабинет, открыла ящик, достала сигару, посмотрела на Томпсона и сказала: «Ричард.» Только одно слово. Он ничего не сказал в ответ. Пятьдесят четыре года, двадцать шесть лет в ФБР, расследовал дела по мафии и коммунистах в Конгрессе, и ни слова в ответ.

— Маргарет страшная женщина.

— Маргарет единственный человек, которого Томпсон боится. И я его понимаю.

Я забрал сумку из багажника. Дэйв махнул рукой и уехал. Синий корпус «Фэрлейна» растворился в вечернем потоке, вспыхнули красные габариты, последний поворот на М-стрит.

Поднялся по ступенькам, открыл дверь. В коридоре запах старого дерева и пыли, сбоку почтовые ящики, мой 2B. Внутри счет за электричество, рекламный буклет супермаркета «Сейфуэй» с надписью «Осенние скидки!» и открытка от матери из Огайо, с видом озера Эри: «Дорогой Итан, надеюсь, ты хорошо питаешься. Папа починил крышу. Любим тебя. Мама.»

Поднялся на третий этаж. Квартира тихая, прохладная, окно в гостиной приоткрыто. На столе пустая кофейная кружка, оставшаяся с утра две недели назад, внутри зеленая плесень.

В холодильнике прокисшее молоко, масло в порядке, теплое пиво «Будвайзер». Холодильник работал еще хуже, чем до отъезда.

Я сел на диван. Положил портфель на стол.

Открыл бутылку «Будвайзера», после двух недель хьюстонской воды из-под крана даже теплое пиво ощущалось как праздник. Подошел к окну и смотрел на Проспект-стрит.

Октябрьский вечер в Джорджтауне в разгаре: фонари, падающие листья, прохожие в плащах и куртках. Витрина антикварного магазина напротив, лампа в окне, на стене чей-то портрет в позолоченной раме. Студенты из Джорджтаунского университета шли по тротуару, в расстегнутых куртках, с книгами, болтали и смеялись.

Вашингтон. Наконец-то я дома. Или то, что в семьдесят втором году сходило за дом.

Допил пиво, вылил прокисшее молоко в раковину, позвонил Николь, но она не брала трубку, скорее всего на дежурстве. Тогда я лег на диван, не раздеваясь. Быстро заснул.

Утром явился в девять ноль-ноль я уже был в кабинете Томпсона.

Привычная картина, стол, телефон, красный телефон, портрет Грея на стене. Пустая кружка «Лучший папа» на месте. В пачке «Хоулс» виднелись остатки леденцов.

А вот пепельница отсутствовала. На ее месте стоял горшок с кактусом. Маленький, колючий, в глиняном горшке с надписью «Аризона» на боку, видимо, подарок от кого-то, решившего, что Томпсону нужно занять руки чем-то еще, кроме сигары.

Томпсон сидел за столом и смотрел на кактус с выражением человека, разглядывающего подозреваемого через одностороннее зеркало.

— Садись, — сказал он.

Я сел. Положил папку на стол, копию доклада, восемь страниц, отправленных Бреннану вчера и дошедших до Вашингтона утренней почтой.

— Я уже читал, — сказал Томпсон, кивнув на папку. — Два раза. Сегодня в семь утра, с кофе. — Он взял леденец из пачки. Посмотрел на него. Положил обратно. Посмотрел на кактус. Снова взял леденец. Положил в рот и скривился. — Маргарет подарила мне это растение. Сказала, если хочешь что-то грызть, грызи кактус. Женщина с чувством юмора. Тридцать лет вместе, и до сих пор умудряется меня удивить.

Я ждал.

Томпсон хрустнул леденцом.

— Итого. Хищение семидесяти восьми тысяч галлонов сырой нефти с терминала с федеральной лицензией. Убийство ночного охранника и технического директора. Стрелок убит при задержании. Водитель цистерны и организатор транспорта под стражей. Федеральное мошенничество с документами. Нарушение условий лицензии Комиссии по межштатной торговле. — Он загибал пальцы. — Восемь пунктов обвинения, два трупа при расследовании, два арестованных. За четырнадцать дней. С бюджетом на гостиницу, суточные и один авиабилет. — Пауза. — Господи, ты же поехал просто проверить ограбление.

— Да.

— Митчелл, у тебя талант превращать бумажную проверку в федеральное расследование с трупами. Я не знаю, хвалить тебя или бояться.

— Можно и то и другое.

— Не умничай. — Томпсон почесал кончик носа. — Диккерт. Расскажи про него подробнее.

Я рассказал. Пропал утром, «Импала» обнаружена на парковке, ключи в замке, каска в конторе. Тело нашли на грунтовке в двадцати милях от города, одиночный выстрел в затылок, из.38 калибра, руки не связаны, шел добровольно. Всего через несколько часов после ареста Ромеро.

Томпсон слушал внимательно. Кактус стоял между нами на столе, маленький и колючий, как сам Томпсон лишенный сигар.

— Кто знал об аресте Ромеро в момент убийства?

— Дежурный хьюстонского отделения, занес сведения в оперативный журнал, телетайп. Стандартная процедура.

— Стандартная процедура, — повторил Томпсон как эхо. — Хьюстонская полиция ведет расследование убийства Диккерта?

— Шериф округа Хэррис. Тело на его территории. Экспертиза сделана в окружном морге, пуля отправлена в нашу лабораторию к Чену.

— Хорошо. — Томпсон открыл ящик стола. Потянулся внутрь. Рука замерла на полпути. Закрыл ящик и взял леденец. — Теперь про Варгаса.

Я рассказал и это. Мотель в Пасадене, четверо агентов, расстановка, стук в дверь, выстрелы через дверь, попытка побега через окно в проулок. Моя пуля у него в бедре. Потом выстрел Сеймура,45, в грудь. Смерть по дороге в больницу.

Томпсон смотрел на меня.

— Ты стрелял в ногу.

— Да.

— Инструкция была брать живым.

— Да.

— Этот, как его, Сеймур стрелял в грудь.

— Совершенно верно, сэр.

Пауза. Томпсон перекатывал леденец во рту, медленно двигая скулами.

— Рапорт Сеймура?

— Стандартный. Субъект поднял оружие, он увидел угрозу для жизни агента, применил табельное оружие, произвел одиночный выстрел. Оправданное применение силы.

— По инструкции все чисто?

— Да.

Томпсон помолчал. Потом спросил:

— Кто послал Сеймура на операцию?

— Он позвонил сам. Сказал Дункану из местного отделения, что Коул попросил подкрепление. Но Коул не просил.

Томпсон потер переносицу. Его лицо выглядело старше, морщины глубже, глаза меньше и темнее.

— Митчелл. У тебя осталось что-нибудь, что не вошло в доклад?

— Нет, сэр. Все в докладе.

Томпсон посмотрел на меня, тем самым взглядом, тяжелым, оценивающим, которым он встречал каждого агента, сидящего в его кабинете. Взгляд человека, умеющего отличать «все» от «почти все».

— Хорошо, — сказал он. — Дело закрыто. Передашь папку Дороти для архива. — Встал, обошел стол и протянул руку. Я пожал крепко, как всегда. — Хорошая работа, Митчелл. Честно. Хорошая.

— Спасибо.

— Теперь иди. У меня совещание в десять, Крейг хочет обсудить бюджет на следующий квартал, и если я не съем этот кактус до его прихода, я съем Крейга.

Я встал, взял папку и пошел к двери.

— И Митчелл.

Обернулся.

Томпсон стоял у стола, руки в карманах, голова чуть наклонена.

— Сколько нефти он слил суммарно?

— Семьдесят восемь тысяч галлонов. Около восьмидесяти пяти тысяч долларов по оптовой цене.

— А сколько платили Фаулеру?

— Четыре тысячи двести в год.

Томпсон помолчал. Посмотрел в окно на Пенсильвания-авеню, на утренний поток машин и осенние деревья.

— Четыре тысячи двести, — повторил он. — В год. Двадцать лет. — Пауза. — Иди, Митчелл.

Я вышел, закрыв за собой дверь. В коридоре гул голосов, агенты, снующие туда-сюда, стук машинки Дороти из приемной.

Прошел к своему месту. Рабочий стол встретил меня так, как встречает хозяина запущенный сад, с тихим укором и обилием накопившегося.

Четыре манильских конверта стопкой, перевязанные резинкой, с карандашной пометкой Дороти на верхнем: «Спец. аг. Митчелл, ознакомиться, срочность убывающая». Рядом два письма от прокуроров в белых конвертах с печатями, «входящие» от шестнадцатого и двадцатого октября.

Стопка межведомственных бюллетеней, нечитанных, с загнутыми углами. Пустая кофейная кружка с засохшим кольцом на дне, я оставил ее перед отъездом в Хьюстон, и она простояла четырнадцать дней, как маленький памятник моему отсутствию.

На стене за столом календарь с рекламой страховой компании «Пруденшл», картинка изображала осенний пейзаж Новой Англии, церковь, мост и повсюду лес из красного клена. Октябрь на исходе.

Листки до двадцать пятого числа оторваны, кто-то из коллег помогал, отрывал по одному, пока меня не было. Оторвал двадцать шестое и двадцать седьмое тоже, суббота и воскресенье.

Это делал аккуратный человек. Скорее всего Маркус.

Я снял пиджак, повесил на спинку стула. Достал из ящика стола термос, это у меня уже превратилось в привычку.

Каждый день приношу из дома, кофе из автомата пить невозможно, а кофейник в общей кухне варит что-то среднее между водой из Потомака и жженой пробкой. Открутил крышку, налил в кружку. Кофе горячий, крепкий, из турки, самый настоящий.

Начал с первой папки.

Финансовое мошенничество в Мэриленде, подставная строительная компания, фальшивые счета-фактуры, банковские переводы через три штата. Материалов на восемнадцать страниц, копии банковских выписок на четырех листах, штампы «Фёрст Нэшнл Бэнк оф Балтимор».

Красная пометка Томпсона на обложке: «Передать в отдел финансовых расследований. Не наш профиль.» Я написал сопроводительную записку в две строчки, вложил в папку, отнес в лоток «Исходящие» на столе Дороти.

Во второй папке дело об угрозе федеральному чиновнику. Инспектор Почтовой службы в Александрии, Вирджиния, получил письмо с обещанием «сломать все кости» за штраф, выписанный владельцу автомастерской на Кинг-стрит.

Дело открыто, расследовано и уже закрыто, автор письма установлен, это шурин владельца мастерской. Двадцать три года, студент Университета Джорджа Мейсона, написал спьяну после шести банок «Шлица» и пожалел утром.

Штраф заплачен, извинения принесены, дело подшито. Я поставил штамп «Ознакомлен» и убрал в стопку для архива.

В третей запрос из Атланты по делу трехлетней давности. Ограбление инкассаторской машины «Бринкс» в Джорджии, один из подозреваемых некий Уэсли Кук, тридцать один год, предположительно перебрался в округ Колумбия, запрашивали адресные данные через наше отделение.

Я поднял картотеку, нашел карточку на Кука, он был зарегистрирован по адресу на Фёрст-стрит, Юго-Восток, с августа семьдесят второго. Написал ответ на бланке ФБР, адрес, дата регистрации, место работы грузчик на складе «Сирз Робак» в Лэндовере, Мэриленд.

Отдал Дороти для отправки. Три минуты работы, если не считать времени на поиск в картотеке, в железном шкафу «Стилкейс», четыре ящика, карточки по алфавиту, пальцы перебирают от «Кр» до «Ку», как струны гитары.

А вот четвертая не папка. Конверт.

Белый, стандартный, без казенного бланка. Адрес написан от руки, синими чернилами, аккуратным почерком: «Специальному агенту И. Митчеллу, ФБР, Пенсильвания-авеню, 935, Вашингтон, О. К.» Обратный адрес тоже от руки: «Э. Холлис, Дамбартон-стрит, 2214, Джорджтаун, Вашингтон». Почтовый штемпель от семнадцатого октября, Джорджтаун, округ Колумбия.

Письмо пролежало в стопке одиннадцать дней. Дороти положила его в общую пачку с пометкой «личное», она не вскрывала конверты без казенного бланка, считала это дурным тоном.

Я вскрыл ножом для бумаг. Внутри два листа.

Первый лист письмо. Бумага обычная, писчая, не канцелярская, из блокнота, с перфорацией по левому краю, аккуратно оторвана. Почерк ровный, чуть наклонный вправо, буквы округлые, с характерными петлями на «д» и «р», почерк человека, учившегося писать в тридцатых или сороковых годах, когда каллиграфия еще входила в школьную программу.

'Уважаемый агент Митчелл,

Меня зовут Элен Холлис. Мне сорок один год, я живу в Вашингтоне. Пишу Вам, потому что не знаю, к кому еще обратиться.

Ваше имя мне назвал Натан Коул, бостонский галерейщик. Мы с мужем покупали у него гравюры для кабинета Мартина. Мистер Коул рассказал, что Вы расследовали мошенничество с картинами и раскрыли убийство художника, замаскированное под самоубийство. Он сказал буквально: «Этот агент видит то, что другие не замечают.» Пожалуйста, простите, если я обращаюсь не по адресу.

Три недели назад, 2 октября 1972 года, моего мужа, Мартина Холлиса, нашли мертвым в нашей квартире на Коннектикут-авеню. Полиция округа Колумбия провела расследование и закрыла дело через четыре дня. Официальный вердикт самоубийство. Огнестрельное ранение в висок, пистолет в руке, записка на столе.

Я не верю, что Мартин покончил с собой. Привожу причины.

Первое. Пистолет. Мартин никогда не владел пистолетом. За двенадцать лет нашего брака я ни разу не видела оружие в квартире. Мартин боялся крови с детства, не мог смотреть фильмы с перестрелками, отворачивался, когда я резала мясо на кухне. Он служил в армии в 1952–1954 годах и рассказывал, что стрельба на полигоне каждый раз вызывала у него тошноту. Этот пистолет не наш. Я не знаю, откуда он взялся.

Второе. За три дня до смерти, в пятницу 29 сентября, Мартин рассказал мне, что написал и отправил жалобу в Коллегию адвокатов округа Колумбия на своего делового партнера, Джорджа Эймса. Содержание жалобы это растрата клиентских средств, около сорока тысяч долларов. Мартин казался спокойным, как будто сбросил груз с души, как человек, который принял трудное решение и больше не мучается сомнениями. Это не поведение человека, собирающегося покончить с жизнью через три дня.

Третье. После смерти Мартина Джордж Эймс стал единственным владельцем фирмы «Холлис энд Эймс». Все клиенты, контракты и счета теперь стали его. Жалоба Мартина, насколько я знаю, осталась без рассмотрения, заявитель мертв, дело не возбуждено.

Я не прошу Вас верить мне на слово. Прошу только проверить обстоятельства. Если я ошибаюсь, скажите прямо, я пойму. Если же нет, пожалуйста, помогите.

Мой номер телефона 338–4517.

С уважением,

Элен Холлис.

p. s. Прилагаю газетную заметку из «Вашингтон Пост» от 4 октября.'

На втором листе вырезка. Газетная колонка, раздел «Местные новости», три абзаца. Некролог. «Мартин Дж. Холлис, 44 года, налоговый адвокат, партнер фирмы „Холлис энд Эймс“. Скончался при трагических обстоятельствах 2 октября в своей квартире на Коннектикут-авеню. Выпускник юридического факультета Джорджтаунского университета 1954 года. Активный член Коллегии адвокатов округа Колумбия. Оставил жену Элен. Похороны состоялись 5 октября на кладбище Оук-Хилл.»

Вся жизнь в трех абзацах. «Скончался при трагических обстоятельствах» газетный эвфемизм для самоубийства, потому что в семьдесят втором году слово «самоубийство» в некрологе не печатали, считали неприличным.

Я положил письмо на стол. Рядом вырезку из газеты. Взял кружку с кофе, отпил. Кофе остыл, но все равно лучше, чем из автомата.

Перечитал письмо. Медленно, с карандашом.

Стиль письма вежливый и спокойный. Не истеричка, не женщина, отказывающаяся принять реальность.

Три пункта изложены по порядку, с фактами. Пистолет не принадлежал мужу. Мотив отсутствует, человек принял решение все рассказать, облегчил душу, успокоился. Выгодоприобретатель партнер, на которого подана жалоба. Логика простая, ясная, без домыслов.

Человек, написавший это письмо, размышлял над тем, прежде чем излагать свои мысли на бумагу. Выбирал слова. Перечитывал. Может быть, переписывал, бумага без помарок, ни одного зачеркивания.

Я открыл блокнот. Записал факты. Подчеркнул слово «Пистолет».

Человек, боявшийся крови с детства. Отворачивался от перестрелок в кино. Испытывал тошноту на армейском полигоне. И этот человек берет непонятно откуда взявшийся пистолет, приставляет к виску и нажимает на спуск.

Такое вполне возможно. Люди иногда делают невероятные вещи, особенно когда загнаны в угол.

Может, Холлис купил пистолет тайком от жены. Или облегчение после отправки жалобы превратилось в отчаяние. Или полиция права, и сумела разобраться за четыре дня расследования.

А может, кто-то другой принес пистолет в квартиру?

Я закрыл блокнот. Допил кофе. Посмотрел на часы, уже десять сорок пять.

Томпсон на совещании с Крейгом до одиннадцати тридцати. После обеденный перерыв, который Томпсон обычно проводит за столом, с сэндвичем из «Дели Митчеллс» на углу Десятой стрит, ирония названия его не забавляла, и газетой «Вашингтон Стар».

В одиннадцать тридцать пять я постучал в дверь кабинета и вошел к боссу.

Томпсон сидел за столом. На столе лежали бумажный пакет с сэндвичем, газета «Стар», раскрытая на спортивной странице, кактус в горшке «Аризона» и початая пачка «Хоулс», развернутая до последнего леденца. Томпсон жевал, глядя на газету с выражением человека, читающего смертный приговор.

— «Ред-Скинз» проиграли «Джайантс» двадцать три — шестнадцать, — сообщил он, не поднимая глаз. — В этом городе ничего не работает. Правительство, Конгресс, а теперь и футбольная команда. А я вынужден жрать эти леденцы.

Он достал последний «Хоулс» из пачки, посмотрел на него, положил в рот, скомкал пустую обертку и бросил в корзину.

— Что у тебя?

Я положил письмо на стол.

Томпсон посмотрел на конверт. Перевел взгляд на меня. Снова на конверт. Отложил газету, вытер пальцы бумажной салфеткой, взял письмо.

Прочитал. Не торопясь, от первого слова до последнего. Перевернул ксерокопию некролога. Тоже просмотрел.

Положил оба листа на стол.

— Полиция округа закрыла дело, — сказал он.

— Да.

— Это самоубийство. Официальное решение. У него был пистолет. Предсмертная записка. Что еще надо?

— Все верно, сэр.

— У нас нет юрисдикции. Это местное дело, округ Колумбия.

— Да, сэр. Но жалоба Холлиса на Эймса означает растрату клиентских средств с использованием межштатных банковских переводов. Федеральное мошенничество.

— Жертва мертва, Митчелл. Заявитель скончался.

— Но растрата продолжается. Эймс остался единственным владельцем фирмы. Клиентские деньги на счетах, через которые проходили переводы. Если жалоба Холлиса обоснована, это федеральное преступление, происходящее прямо сейчас.

Томпсон посмотрел в потолок. Перевел взгляд на кактус. Потом на меня.

— Ты уже решил, что туда пойдешь.

Отнюдь не вопрос.

— Да, сэр.

— Ладно. Тебе полезно провериться после Хьюстона. Но только один день. Неофициально. — Томпсон взял карандаш и повернулся к бумагам на столе. — Не трать мое время.

Я забрал письмо и вышел. Вернулся к своему столу. Открыл блокнот на странице с именем Холлиса.

На столе лежали два конверта от прокуроров, еще не вскрытые. Нужно ответить, написать сопроводительную для Атланты.

А еще надо позвонить Чену, получить результаты баллистики по пулям Варгаса, уже должно быть готово. А еще забрать из архива папку по делу о художнике, проверить, кто имел доступ к протоколу допроса Тэннера.

Но сначала телефон.

Я снял трубку, набрал номер из письма Элен Холлис. Семь цифр, местный вызов, без оператора. Два гудка.

— Алло. — Женский голос, тихий и ровный.

— Миссис Холлис? Это специальный агент Митчелл, ФБР. Я получил ваше письмо.

Короткая пауза.

— Спасибо, что позвонили, агент Митчелл.

— Я хотел бы встретиться с вами. Завтра, если удобно.

— Завтра удобно. В любое время.

— Десять утра?

— Хорошо. Дамбартон-стрит, 2214. Дом сестры. Второй этаж, левая дверь. Я буду ждать.

— До завтра, миссис Холлис.

— До завтра.

Положил трубку.

Открыл верхний конверт от прокурора. Дело о подделке чеков, запрос на предоставление лабораторных заключений. Рутина. Мирная, канцелярская жизнь федерального агента.

За окном Пенсильвания-авеню в разгаре осеннего полдня, деревья с красными и желтыми листьями, прохожие в плащах. На крыше здания напротив голуби, серые, толстые, вашингтонские, сидели в ряд на карнизе и смотрели вниз с тем же выражением казенного безразличия, с каким Дороти принимала папки в лоток «Исходящие».

Я вернулся к работе.