Подумав, я позвонил на кафедру биологии Университета Мэриленда. Номер взял из справочника «Колледж-Парк 4400», добавочный 217, кафедра зоологии.

Трубку взяла секретарь с усталым голосом, как у человека, привыкшего переключать звонки.

— Мне нужен специалист по насекомым, — сказал я. — Конкретно по мухам.

— Энтомология это двести двадцать один. Переключаю.

Щелчок. Гудки. Потом раздался другой голос, мужской, судя по всему, довольно пожилой:

— Кафедра энтомологии, Хьюз.

— Специальный агент Митчелл, ФБР. Мне нужен специалист, работающий с насекомыми применительно к судебной медицине. Определение времени смерти по стадиям развития мух.

Наступила долгая пауза.

— Судебная медицина, — повторил Хьюз. — Это не совсем наш профиль. Мы занимаемся сельскохозяйственными вредителями и переносчиками болезней.

— Мне сказали, что у вас есть профессор, работающий с медицинской энтомологией. Мухи, жизненные циклы, стадии развития.

— Пэйн, — сказал Хьюз, после еще одной паузы. — Говард Пэйн. Но он занимается малярией и тифом, а не… — Он не закончил фразу. — Переключаю вас на триста четвертый.

Еще один щелчок. Снова долгие гудки. Девять, десять. Я уже собирался повесить трубку, когда ответили.

— Пэйн.

Голос сухой, негромкий, с легким южным акцентом. Голос человека, привыкшего разговаривать с насекомыми чаще, чем с людьми.

— Доктор Пэйн, это специальный агент Митчелл, ФБР. У меня образцы, требующие вашей экспертизы. Пустые оболочки куколок мух и несколько мертвых взрослых особей, собранные на месте предполагаемого преступления. Мне нужно определить вид и рассчитать, когда мухи впервые попали на тело.

Пауза. Но короче, чем делал Хьюз, Пэйн явно быстрее обрабатывал информацию.

— Оболочки куколок. Если пустые, значит, имаго уже вышли. Сколько времени прошло с момента смерти?

— По официальной версии двадцать семь дней. Я считаю, что больше. На двое суток.

— Интересно, — сказал Пэйн. И произнес это так, как произносит ученый, увидевший в микроскоп нечто, невиданное ранее. — Привозите.

Моя машина в ремонте, дежурные все заняты, к тому же я решил, что на поезде быстрее.

Электричка «Пенн Сентрал» отходила от Юнион-стейшн в 15:40, маршрут на Колледж-Парк, двадцать минут, четыре остановки. Вагон старый, с потертыми сиденьями из зеленого дерматина и окнами, не закрывающимися полностью, из щелей тянуло холодным воздухом.

Пассажиров немного, все-таки середина дня, межсезонье. Студенты Университета Мэриленда вернулись с летних каникул в сентябре, и утренние потоки уже схлынули.

Рядом со мной сидел парень лет двадцати, в джинсовой куртке с нашивкой «Мир Вьетнаму» на рукаве, читал карманное издание Курта Воннегута. На следующем сиденье находилась пожилая женщина с хозяйственной сумкой, из которой торчал стебель сельдерея.

За окном тянулись пригороды Вашингтона. Одноэтажные дома, заборы, деревья в полном октябрьском цвете, красные и желтые. Линии электропередач.

Площадка с качелями, на которой никого, сейчас будний день, дети в школе. Рекламный щит «Форд Мустанг-73 новая порода!» с голубой машиной на фоне гор.

Станция Колледж-Парк. Я вышел и прошел по аллее к главному корпусу университета, из красного кирпича с белыми колоннами.

Всюду газоны с дубами, на траве студенты кидали фрисби. На стенде у входа объявления: «Лекция по экологии в среду 18:00», «Нужен сосед по комнате, не курящий», «Антивоенный митинг в пятницу, лужайка у библиотеки».

Кафедра энтомологии находилась на третьем этаже здания биологического факультета, корпус «Б», конец коридора. Коридор оказался длинный, покрытый линолеумом.

Стены кремового цвета, двери с табличками. Запах формальдегида усиливался с каждым шагом, тот тяжелый, сладковато-едкий запах, от которого щиплет в носу и слезятся глаза, запах хранилищ и препараторских. К нему примешивалось что-то сухое, старое и пыльное, запах бумаги, дерева и высушенных экземпляров насекомых, накопившийся здесь за десятилетия.

Дверь 304. Табличка: «Проф. Г. Л. Пэйн, PhD. Медицинская энтомология.»

Я постучал. Голос изнутри:

— Открыто.

Лаборатория представляла из себя длинное и узкое помещение, футов тридцать на пятнадцать, окна на одну сторону. Потолок высокий, работали лампы дневного света.

Два рабочих стола, один у окна, другой у стены, оба завалены стопками журналов, банками с образцами в формалине, стеклянными чашками Петри и штативами для пробирок. На левом столе два микроскопа, бинокулярный «Лейтц» и монокулярный «Бауш энд Ломб», оба старые, латунные, начищенные до блеска, как парадное оружие.

На полках вдоль стен коллекции насекомых. Застекленные рамки, в каждой десятки, сотни экземпляров, наколотые на булавки, расправленные, с латинскими подписями на маленьких картонных ярлыках.

Мухи, жуки, бабочки, клещи, комары. В одной рамке только мухи, серые и черные, от крошечных размеров, в миллиметр, до крупных, с ноготь. Рядом банки с формалином, в мутной жидкости плавали личинки, белые, студенистые и свернутые.

На подоконнике три стеклянных контейнера, закрытые марлей. В одном живые мухи.

Черные тельца, прозрачные крылья, характерное жужжание, приглушенное стеклом. Мухи ползали по стенкам, по темно-красному кусочку мяса, лежащему на дне контейнера и подсохшему по краям.

Говард Пэйн стоял у левого стола, спиной ко мне. Худощавого телосложения, лет пятидесяти — шестидесяти, среднего роста.

Одет в коричневый твидовый пиджак, с кожаными заплатами на локтях, такие пиджаки носят университетские профессора с тех пор, как существуют университеты. Брюки серые, мятые.

Ботинки тоже коричневые, потертые, один шнурок развязан, другой завязан дважды. Редкие седые волосы, зачесанные на бок, чуть длиннее, чем у военных, чуть короче, чем у хиппи.

На лице толстые очки, в черной оправе, линзы как донышки бутылок. Ну конечно, это близорукость, сильная, от десятилетий работы с микроскопом.

Он повернулся ко мне. Длинное, узкое лицо, с впалыми щеками и крупным носом. Глаза за очками маленькие, светлые, голубые, очень внимательные. Глаза человека, привыкшего различать детали размером в четверть миллиметра.

— Агент Митчелл?

— Доктор Пэйн.

Пожали руки. Ладонь у него оказалась сухая, легкая, пальцы длинные, тонкие, с характерными мозолями от пинцета и скальпеля.

Я достал из кармана две стеклянные трубочки. Положил на стол.

Пэйн посмотрел на них. Потом на меня и снова на трубочки.

Сел на табурет, придвинул длинную настольную лампу «Дайлайт», на шарнирном кронштейне, дающую холодный белый свет. Надел вторые очки увеличительные, ювелирные, поверх обычных, два слоя стекла. Взял пинцет из стакана на столе, тонкий, хирургический, с загнутыми кончиками, и открыл первую трубочку.

Высыпал оболочки куколок на стеклянное предметное стекло. Все шестнадцать штук, коричневые, овальные и раскрытые. Под лампой они выглядели маленькими и хрупкими, как скорлупки крошечных яиц.

Пэйн склонился над ними. Пинцет коснулся первой оболочки, аккуратно, кончиком, не сдавливая. Перевернул, посмотрел.

Передвинул кончик пинцета ко второй куколке. Затем к третьей. Все молча.

Прошла минута. Две, пять, еще больше.

Я стоял рядом и ждал. В лаборатории стояла тишина, слышались только жужжание мух в контейнере на подоконнике и гудение ламп.

Наконец Пэйн выпрямился. Снял увеличительные очки и посмотрел на меня.

— Саркофага карнария. Серая мясная муха. — Голос как на лекции, спокойный, словно он объяснял первокурснику на семинаре. — Определяется по форме оболочки, по характерному ребристому рисунку задних дыхалец, вот здесь, видите? — Он показал пинцетом на едва заметные бороздки на задней стенке одной из оболочек. — И по размеру, длина около десяти миллиметров, типично для карнарии.

Открыл вторую трубочку. Высыпал мертвых мух. Восемь штук, серо-черные, крылья сложены, глаза красноватые и потускневшие.

— То же самое, — сказал Пэйн. — Саркофага карнария. Взрослые особи, самки. — Пинцет перевернул одну муху. — По состоянию крыльев и брюшка ясно, что погибли естественной смертью, не от яда и не от удара. Конец жизненного цикла или холод.

— Холод, — сказал я. — Это было в октябре. Квартира на пятом этаже, центральное отопление, внутри семьдесят-семьдесят два градуса. Окно на кухне приоткрыто на четыре дюйма. Снаружи осень в Вашингтоне.

Пэйн посмотрел на меня поверх очков. Впервые с интересом, не только профессиональным.

— Октябрь, — повторил он. — Агент Митчелл, вы знаете, что саркофага карнария это теплолюбивый вид?

— Знаю.

— При температуре ниже пятидесяти градусов по Фаренгейту она практически неактивна. Не летает, не откладывает личинок и не реагирует на запах. В октябре в Вашингтоне наружная температура от сорока пяти до шестидесяти пяти в течение дня. Ночью сорок — пятьдесят.

— Именно. Поэтому меня и интересует, как мухи попали в квартиру.

Пэйн снял очки, протер платком, давний профессорский жест, означающий «сейчас я буду думать вслух».

— Квартира на пятом этаже. Центральное отопление. Какая температура внутри, вы сказали?

— Термостат установлен на семьдесят два. Кондиционер выключен. Батареи работают, сейчас октябрь, отопительный сезон.

— Семьдесят два градуса внутри. Для саркофаги это комфортная температура. Цикл развития при семидесяти двух градусах составляет шесть-восемь дней от живой личинки до куколки. — Пэйн взял деревянную логарифмическую линейку «Кёйфел энд Эссер» из ящика стола, с латунными направляющими, двадцать дюймов длиной. Стандартный инструмент расчетов до появления калькуляторов. Передвинул ползунок, совместил шкалы. — Но оболочки, которые вы принесли, пустые. Мухи уже вышли. Сколько дней прошло с предполагаемой даты смерти?

— По версии полиции, человек умер во вторник, второго октября. Тело обнаружили в тот же день вечером. Сегодня двадцать девятое. Двадцать семь дней.

— Двадцать семь дней. — Пэйн посмотрел на оболочки. — При семидесяти двух градусах полный цикл, от личинки до выхода имаго из куколки, составляет от десяти до четырнадцати дней. Значит, мухи вышли из куколок приблизительно две недели назад. Это согласуется. Но…

Он остановился и положил линейку. Взял пинцет. Поднес одну из оболочек к лампе.

— Но вот что интересно. Количество. Шестнадцать куколок. Это мало. Летом, при открытом окне, саркофага заселяет тело за часы, и куколок было бы сотни, даже тысячи. Шестнадцать это картина, характерная для ограниченного доступа. Мухи попали в квартиру не через распахнутое окно в июле, а через узкую щель в прохладный день. Их прилетело мало, и отложили тоже мало.

— Окно на кухне приоткрыто на четыре дюйма, — сказал я. — Вертикальный подъем. Щель внизу.

— Четырех дюймов вполне достаточно. Саркофага крупная муха, но пролезет через два дюйма, если чувствует запах. Вопрос когда это случилось. — Пэйн встал, подошел к книжной полке. Достал тонкую книгу, «Метеорологический ежегодник, округ Колумбия, 1972», серая обложка, издание Национальной метеорологической службы. Полистал. — Вот. Октябрь, первая неделя. Ежедневные температуры. Воскресенье, первое октября: максимум шестьдесят четыре градуса, достигнут между двенадцатью и пятнадцатью часами. Минимум ночью это сорок восемь градусов. Понедельник, второго максимум, что было это пятьдесят восемь градусов, тогда было облачно, шел дождь после полудня. Минимум сорок шесть градусов.

Он закрыл книгу. Положил на стол и посмотрел на меня.

— Специальный агент Митчелл. Шестьдесят четыре градуса по Фаренгейту это нижняя граница активности саркофаги. Муха полетит при шестидесяти четырех градусах, но неохотно. При пятидесяти восьми скорее всего, нет. Ночью при сорока восьми точно нет.

— То есть?

— То есть мухи могли попасть в квартиру только в воскресенье, первого октября. В середине дня, между двенадцатью и тремя часами, когда температура на улице поднялась до шестидесяти четырех. Это единственная возможность. В понедельник было уже слишком холодно. Во вторник тем более.

Пэйн сел обратно на табурет. Взял линейку, снова передвинул ползунок.

— Теперь расчет. Если мухи отложили живых личинок в воскресенье днем, скажем, между двенадцатью и шестнадцатью часами, и развитие шло при внутренней температуре семьдесят — семьдесят два градуса… — Ползунок скользнул по шкале. — Личиночная стадия составляет шесть-восемь дней. Окукливание происходит на седьмой-девятый день. Выход имаго на одиннадцатый-четырнадцатый. Ваши оболочки пустые, мухи вышли. Прошло двадцать восемь дней. Все согласуется с началом процесса в воскресенье, первого октября.

Он положил линейку. Снял очки. Потер переносицу.

— Если полиция считает, что человек умер во вторник, второго октября, тогда в квартире не должно быть куколок саркофаги. Потому что во вторник на улице было пятьдесят восемь градусов и шел дождь. Мухи тогда не летали. Не могли попасть через щель и отложить личинки.

— А если человек умер в воскресенье?

— Тогда все сходится. Шестьдесят четыре градуса между полуднем и тремя. Мухи нашли тело через кухонное окно. Отложили личинок, немного, потому что время ограничено и еще конец сезона. Шестнадцать куколок это ровно столько, сколько можно ожидать при однократном заселении несколькими самками через узкую щель в прохладный, но еще теплый октябрьский день.

В лаборатории снова наступила тишина. Я обдумывал услышанное. Мухи жужжали в контейнере на подоконнике. единственный звук, кроме гудения ламп и далекого смеха студентов на газоне за окном.

— Доктор Пэйн, — сказал я. — Официальная версия полиции это самоубийство, произошедшее во вторник, второго октября. Но ваши мухи говорят, что это произошло в воскресенье, первого числа. Разница в двое суток меняет алиби единственного подозреваемого.

Пэйн смотрел на оболочки куколок под лампой. Маленькие, коричневые и хрупкие. Биологические часы, остановившиеся двадцать восемь дней назад.

— Вы готовы подтвердить это под присягой? — спросил я.

Пэйн снял очки и положил на стол. Без очков лицо казалось другим, мягче, старше и уязвимее. Глаза голубые, маленькие, близорукие, смотрели на меня с выражением, в котором смешались интерес, сомнение и что-то третье, похожее на азарт.

— В суде?

— В суде.

— Агент Митчелл, я преподаю энтомологию тридцать лет. Изучаю малярийных комаров, тифозных вшей и переносчиков лейшманиоза. Написал сто двадцать статей. Дважды давал показания в Конгрессе, по бюджету на борьбу с малярией в Юго-Восточной Азии. — Он помолчал. — Но в уголовном суде, по вопросу времени смерти, на основании мушиных куколок я не выступал ни разу. Никто никогда не просил меня об этом.

— Ну что же, наконец-то это случилось. Я прошу вас выступить на суде.

Пэйн помолчал. Посмотрел на контейнер с живыми мухами и перевел взгляд на оболочки на стекле. Потом на метеорологический ежегодник на столе.

— Французы используют энтомологию в судах с тысяча восемьсот пятидесятых годов, — сказал он. — Бергере, Мэн пионеры. В Европе это признанная методика. В Америке до этого не было ни одного прецедента. Ни одного. Вы понимаете, что значит представить это суду?

— Понимаю. Значит, мы будем первыми.

Пэйн усмехнулся. Едва заметно, как человек, услышавший шутку, от которой одновременно смешно и страшно.

— Первыми. — Он надел очки. Встал. Подошел к полке, достал толстую тетрадь, лабораторный журнал, в черном переплете, — раскрыл на чистой странице. Написал сверху: «Дело Холлис. Образцы от спец. аг. Митчелла, ФБР. 29.10.72.» Потом повернулся ко мне. — Мне нужно три дня. Точный расчет с поправкой на температурный градиент, внутри квартиры, снаружи, у щели окна. Размер оболочек, стадия развития, видовая идентификация, все под протокол. Если это пойдет в суд, каждая цифра должна стоять на прочном фундаменте.

— Вам хватит трех дней?

— Да и еще мне нужен доступ в квартиру. С термометром. Измерить температуру у подоконника, у радиатора и в центре комнаты. Разница может составлять три-четыре градуса, и это влияет на расчеты.

— Хорошо, организую. Ключ у вдовы.

Пэйн кивнул. Записал что-то в журнал. Потом поднял голову.

— Агент Митчелл. Вы сказали, что знаете про саркофагу. Что она теплолюбива, а октябрь для нее проблема. Откуда вы это знаете? Вряд ли в ФБР проходят курс энтомологии.

— Читал.

— Что именно?

— Статью Бергере. И работу Мэна «Трактат о вредителях и паразитах».

Пэйн смотрел на меня.

— «Трактат» Мэна написан на французском. Английского перевода не существует.

— Я читаю по-французски, — сказал я.

Это конечно же была неправда. Я читал в прошлой жизни, в две тысячи двадцать четвертом году, в электронной версии, с автоматическим переводом. Разница в полвека. Пэйн этого не узнает.

Он смотрел на меня еще пару мгновений. Потом медленно кивнул, один раз, с выражением человека, решившего не задавать больше вопросов, на которые может получить неудобные ответы.

— Да, мне хватит три дня, — повторил он. — Приезжайте в пятницу.

Я пожал ему руку и вышел из кабинета.

В коридоре по-прежнему пахло формальдегидом. Лестница вниз, через три этажа. Студенты все также сидели на газоне. Октябрьское солнце, невысокое и золотистое, светило сквозь кроны красных кленов.

На электричке обратно я добрался за двадцать минут до Юнион-стейшн. Тот же вагон, тот же зеленый дерматин. За окном мелькали дома, заборы и деревья.

Температура пятьдесят девять градусов, если верить термометру на платформе. Мухи не летают. Слишком прохладно.

Но в воскресенье, первого октября, между полуднем и тремя, было тепло, шестьдесят четыре по Фаренгейту. И несколько серых мух, последних в сезоне, на излете лета, проникли в щель в кухонном окне на пятом этаже дома «Шеридан Хаус» на Коннектикут-авеню. Нашли то, что лежало в кресле у окна. И сделали то, что делают мясные мухи, единственное, что они умеют.

Я надеялся, что эти насекомые и энтомолог помогут доказать мне то, что еще никто не доказал в этой стране.