На следующий день в девять утра я приехал хьюстонское отделение ФБР на Ревир-стрит, находящееся на третьем этаже.

Я поднялся по лестнице с папкой в руке. Восемь страниц, напечатанных на «Ройял Куайет Де Люкс» в воскресенье вечером.

Тем самым вечером, когда весь Хьюстон смотрел по телевизору, как «Далласские ковбои» громили «Детройтских львов» тридцать пять — ноль, и в федеральном здании не оставалось ни одной живой души, кроме меня, ночного охранника и таракана на стене в туалете. Каждая страница под копирку, два экземпляра. Первый Бреннану. Второй Томпсону, с утренней почтой.

Кабинет начальника хьюстонского отделения в конце коридора, дверь тяжелая, дубовая, с латунной табличкой: «Фрэнк Дж. Бреннан. Специальный агент, руководитель отделения». За дверью комната вдвое больше кабинета Томпсона.

Ковер, настоящий, не ковролин, темно-зеленый, с вензелем в центре. Два американских флага по углам, на тяжелых позолоченных подставках. Стол ореховый, не казенный «Стилкейс», а настоящая мебель, полированная, с ящиками на бронзовых ручках.

На стене фотография в рамке, молодой Бреннан жмет руку Гуверу, оба в костюмах, оба с выражением людей, понимающих, что за ними наблюдает фотограф. Шестидесятые годы. Гувер тогда еще носил двубортные пиджаки и улыбался, позже перестал делать и то, и другое.

Фрэнк Бреннан. Пятьдесят два года, двадцать лет в ФБР. Техасец не из тех шумных, с бычьими пряжками и рассказами про ковбоев, а из другой породы, молчаливых, точных, с выправкой, говорящей о военном прошлом.

Высокий, сухой, седеющие волосы зачесаны назад, лицо длинное, подбородок тяжелый. Костюм серый, с едва заметной полоской, один из немногих людей в хьюстонском отделении, носивших пиджак в помещении. Галстук темно-синий, с узлом, завязанным так аккуратно, будто это утренний ритуал, не менее важный, чем проверка оружия.

Он не встал, когда я вошел. Указал на стул, тоже настоящий, с подлокотниками, обитый кожей.

— Садитесь, Митчелл. — Голос ровный, без акцента, техасский акцент Бреннан убрал из речи еще в шестидесятых, когда работал в вашингтонской штаб-квартире. Он появлялся только на гласных, когда Бреннан уставал.

Я сел. Положил папку на стол.

Бреннан взял ее и раскрыл. Восемь страниц. Начал читать, сверху, с первой строчки, не пролистывая. Желтым карандашом, «Диксон Тайкондерога», заточенным до иглы, делал пометки на полях.

Тихие, маленькие галочки, вопросительные знаки, подчеркивания. Лицо неподвижное. Ни одобрения, ни удивления. Лицо человека, читающего чертеж.

Я сидел и ждал. На стене за Бреннаном, кроме фотографии с Гувером, карта Техаса, масштаб один к миллиону, с булавками в точках присутствия ФБР: Хьюстон, Даллас, Сан-Антонио, Эль-Пасо, Остин.

Рядом благодарственные грамоты, три штуки, за разные годы, в одинаковых рамках, выстроенные по линейке, как солдаты на плацу. На столе настольный набор из оникса, подаренный, судя по гравировке, Торговой палатой Хьюстона.

Пресс-папье бронзовая нефтяная вышка, размером с ладонь. В Хьюстоне даже канцелярские сувениры про нефть.

Восемь страниц Бреннан читал двенадцать минут. Я знал, потому что считал стрелки на часах «Гамильтон» на стене, офицерские, военные, с крупными цифрами, видимо, тоже из коллекции.

На четвертой странице, где описание горловины с фланцем, Бреннан остановился. Карандаш замер. Перечитал абзац.

Поставил галочку и подчеркнул слово «Молликот». Перевернул страницу.

На шестой, где про арест Ромеро, поставил два вопросительных знака на полях. На седьмой, про допрос Агилеры, подчеркнул имя Стэнтона.

На восьмой, с убийством Диккерта и Варгаса, с перестрелкой, ни одной пометки. Прочитал молча, карандаш не коснулся бумаги.

Закрыл папку. Отложил в сторону. Потом вернул, поставил перед собой, раскрыл на четвертой странице. Потом закрыл снова.

Задал вопросы. Точные, короткие, как выстрелы Добсона по кружкам на двадцати пяти ярдах.

— На каком основании геодезист работал на пустыре без ордера?

Я ответил:

— Муниципальная земля за пределами территории терминала. Разрешение не требуется.

— Протокол лабораторного анализа почвы, кто подписал?

Я говорил не раздумывая:

— Боб Тернер, техник городской криминалистической лаборатории округа Хэррис. Бланк с подписью и датой, в приложении, страница два.

— Санкция на наблюдение за пустырем, чья подпись?

— Моя. Наблюдение с муниципальной территории за объектом, не подпадающим под защиту Четвертой поправки. Ордер не требуется.

Бреннан кивал после каждого ответа, коротко, один раз. Он проверял не факты, он хотел убедиться, не оставил ли я дыр в процедуре, через которые адвокат защиты мог бы протащить ходатайство об исключении улик.

Не оставил. Я знал процедуру из будущего, детальнее, чем любой агент семьдесят второго года, потому что в двадцать первом веке ошибки в процедуре стали главным инструментом защиты, и каждый криминалист учился обходить их раньше, чем держать пистолет.

Бреннан отложил карандаш. Взял ручку, черную, «Паркер», перьевую, с золотым пером, и подписал нижний правый угол восьмой страницы. Не глядя на текст, значит, содержание проверено, вопросы закрыты, все остальное уточнено раньше через Коула.

— Хорошая работа, Митчелл. Аккуратно и профессионально.

— Спасибо, сэр.

Встали. Пожали руки. Бреннан крепко, но коротко, без лишнего давления. Рука сухая, прохладная, кондиционер в кабинете работал на совесть, в отличие от общего зала.

Я повернулся к двери.

— Митчелл.

Остановился. Обернулся.

Бреннан стоял у стола, смотрел на папку. Не на меня, на папку. Ладони на полированной поверхности стола, пальцы чуть расставлены, как будто ощупывает дерево.

— Стэнтон работал с несколькими людьми в нашем отделении. — Голос тот же, ровный, но тише на полтона. — Консультации по местному законодательству, оформление ордеров на обыск через техасские суды. По бумагам все чисто. Ничего незаконного.

Пауза. Бреннан открыл папку и начал читать, с первой страницы, с начала, как будто видел текст впервые. Как будто в кабинете никого не осталось.

— Я вам этого не говорил.

Я посмотрел на него. Он читал. Карандаш лежал на столе, в сантиметре от пальцев, он его не взял. Лицо в профиль, неподвижное, сосредоточенное на тексте, как лицо человека, принявшего решение и не собирающегося обсуждать его дальше.

— Понял, сэр. До свидания.

— До свидания, Митчелл.

Я вышел и закрыл дверь. Тихо, без щелчка, дубовые двери на хороших петлях закрываются бесшумно.

Коул ждал меня у лестницы, прислонившись к перилам, сигарета в руке незажженная, просто крутил между пальцами. Привычка, появившаяся у него в последние дни.

Посмотрел на меня. Не спросил ничего, прочитал по лицу, или решил не спрашивать, и так все понятно. Просто пошел рядом вниз по лестнице, мимо второго этажа с архивом и картотекой, мимо дежурной части и автомата кофе, на улицу.

Хьюстон. Десять утра, понедельник. Девяносто один градус, влажность процентов семьдесят.

Небо белесое, солнце размытый желтый диск, как фара в тумане. У входа в федеральное здание клумба с петуниями, засохшими до хруста. На парковке «Форд Гэлакси» Коула, пыльный, с трещиной на лобовом стекле от камня, появившейся неделю назад на грунтовке у пустыря.

Я остановился у машины. Коул встал рядом, все еще с незажженной сигаретой.

— Ларри. Не упоминай о Стэнтоне, о том что мне сказал Агилера. Ни в отчетах, ни устно. Ни Бреннану, ни в Вашингтон через официальные каналы.

Коул покатал сигарету между пальцами.

— Бреннан что-то сказал?

— Наоборот. Сказал ровно столько, сколько ему позволила совесть, и замолчал.

Коул посмотрел на здание отделения, на стекло, бетон, кондиционеры в окнах, американский флаг на крыше, обвисший в безветренном воздухе.

— Сеймур?

— Не знаю. Пока не знаю.

Коул кивнул. Наконец закурил, поднес «Зиппо» к сигарете, щелкнул, загудело пламя. Затянулся, выпустил дым, повисший в неподвижном воздухе, Этот дым никуда не денется, в Хьюстоне даже дыму некуда уходить.

— Знаешь что, Митчелл, — сказал он. — Я двенадцать лет работаю в этом отделении. Знаю всех, от Бреннана до уборщицы. Пил пиво с половиной агентов на этом этаже. Ходил на рыбалку с Сеймуром в Галвестон два года назад. Мы поймали красного окуня, двенадцать фунтов, фотография до сих пор у меня в столе. — Затянулся. — И сейчас ты говоришь мне, что я не могу доверять людям в этом здании.

— Я не говорю, что не можешь. Я говорю доверяй, но проверяй.

— Это одно и то же, Итан.

— Нет. Не одно и то же.

Коул докурил. Бросил окурок на асфальт, растер ботинком. Достал ключи от машины.

— Ладно. Поехали в аэропорт?

— Поехали.

Мы сели в «Форд». Виниловые сиденья раскаленные, как обычно. Кондиционер дал теплый воздух, потом прохладный.

По радио играло кантри, Бак Оуэнс, пел про Бейкерсфилд и железную дорогу. Коул вывернул на Ревир-стрит, потом на хайвэй, в сторону Хобби.

Хьюстон равнодушно растекся за окном, нефтяной, плоский, раскаленный. Торговые полосы, бензоколонки, билборды.

«Голосуйте за Никсона», до выборов осталось десять дней. «Кока-Кола настоящий вкус». Рекламный щит мотеля «Рамада Инн» — «Кондиционер в каждом номере! Бассейн! Телевизор! Шесть долларов за ночь!»

За окном промзона, трубы, горящие факелы, заполненные резервуары. Все то же, что две недели назад, когда Коул вез меня из аэропорта на терминал. Те же заборы, пустыри и тяжелый запах серы и нагретого асфальта.

Коул остановил машину у входа в аэропорт. Заглушил двигатель. Мы молча сидели секунду.

— Спасибо, Ларри, — сказал я. — За все.

Коул протянул руку. Я крепко пожал.

— Удачи, Митчелл, — сказал он.

— Тебе тоже. — Пауза. — Береги себя, Ларри.

Коул посмотрел на меня и кивнул.

Я взял сумку с заднего сиденья и вышел. Закрыл дверцу.

Коул завел двигатель, поднял руку, быстро, мимоходом, даже скорее привычно, как поднимают руку люди, знающие, что увидятся снова. «Форд» тронулся, вывернул на полосу отъезда, влился в поток машин.

Темно-зеленый кузов, антенна рации, техасские номера. Через десять секунд растворился в потоке.

Я вошел в терминал. Через стеклянные двери попал в обитель кондиционированной прохлады. За стойкой «Истерн Эйрлайнз» стояла девушка в голубой форме. Рейс на Вашингтон через час сорок. Билет оплачен из командировочных, квитанция для Дороти у меня в кармане.

Рейс 411, Хьюстон — Вашингтон, Даллес, выход номер три. Сел у панорамного окна, в кресло из оранжевого пластика, привинченного к раме. За стеклом летное поле, «Боинг-727» с голубой полосой «Истерн Эйрлайнз», техники в оранжевых жилетах, заправщик «Шелл».

Я достал из кармана десятицентовик. Подошел к телефонной будке у стены, рядом с автоматом «Фарберуэр» и стойкой с открытками на виды Хьюстона, Галвестон-Бич, космический центр НАСА и нефтяными вышками на закате.

Набрал вашингтонский номер.

— Томпсон.

— Это Митчелл, сэр. Вылетаю в два двадцать. Буду в Даллесе к семи.

— Хорошо. Завтра в девять, мой кабинет.

— Понял, сэр.

— И Митчелл.

— Да.

— Купи мне «Маканудо» в магазине беспошлинной торговли. Аэропортовская, полкоробки. К черту Фельдмана.

— В Хобби нет магазина беспошлинной торговли, сэр. Это внутренний рейс.

Пауза.

— Тогда купи мятных леденцов. И лети уже.

Положил трубку. Я стоял у будки и улыбнулся чуть ли не впервые за две недели.

Прошел к выходу на посадку. Сел в кресло. Боинг за стеклом сиял на солнце, голубая полоса на белом фюзеляже. Объявили посадку. Я встал, взял сумку и пошел к трапу.

За спиной остался Хьюстон, нефтяной, огненный, пропахший серой и большими деньгами. Город, в который я приехал проверить ограбление и уезжал с портфелем, набитым накладными, фотографиями и именами мертвых людей.

Трап. Двадцать ступеней. Дверь фюзеляжа. Салон из синей обивки, запах пластика и табака. Ряд одиннадцать, место у окна. Некурящий сектор, но дым все равно дотянется, как и в прошлый раз.

Стюардесса закрыла дверь. Двигатели загудели. Самолет покатился к полосе.

Я пристегнул ремень и закрыл глаза. Через три часа буду в Вашингтоне.

Самолет оторвался от полосы. Хьюстон ушел вниз, мелькнули крыши, хайвэи, торговые полосы и промзона.

Резервуары превратились в серебристые точки. Факелы — в оранжевые искры. Залив Галвестон остался внизу, мутный, широкий, с баржами и танкерами, похожими на игрушечные.

Потом все скрыли облака.

Три часа в воздухе. За иллюминатором все время облака, потом Аппалачи, бурые и зеленые складки, потом равнина Вирджинии, потом Потомак, серебристая лента в закатном свете.

«Истерн Эйрлайнз» сел в Даллесе в семь вечера. Октябрьский Вашингтон встретил меня температурой пятьдесят восемь градусов по Фаренгейту, и после двух недель хьюстонских девяноста пяти это ощущалось как другая планета.

Я вышел на площадку трапа, и воздух, прохладный, сухой, с запахом мокрой листвы и авиационного керосина, ударил в лицо, как стакан холодной воды. Накинул пиджак. Он понадобился впервые за четырнадцать дней.

Терминал Даллеса с саариненовским бетонным размахом, с изогнутой крышей и панорамными окнами, из-за которых Хобби выглядит как сарай при усадьбе. Багажная лента крутилась быстрее, чем в Хьюстоне, даже ленты в Вашингтоне работали с ощущением столичного превосходства. Я подхватил сумку и вышел через стеклянные двери.

Дэйв стоял у бордюра, прислонившись к синему «Форд Фэрлейн» шестьдесят седьмого года, наша обычная машина, с ржавчиной на крыльях и двигателем, работавшим исправнее, чем выглядел кузов. Галстук ослаблен, рукава закатаны до локтей, в руке неизменный бумажный стаканчик из кафе терминала. Увидел меня, поднял стаканчик.

— Загорел, — сказал он, оглядывая мое лицо.

— Две недели в Техасе. Там загораешь, даже если сидишь в машине с закрытыми окнами.

— Похож на вьетнамца из тех, что привозят из джунглей. — Он забрал сумку и бросил в багажник. — Как Хьюстон?

— Жарко, громко и пахнет нефтью.

— Звучит как реклама для туристов.

Сели в машину. Дэйв вывернул на подъездную дорогу, потом на Даллес-Эксесс-роуд, в сторону Вашингтона.

Деревья мелькнули вдоль дороги, дубы, клены. Они стояли в полном осеннем убранстве, красные, желтые, оранжевые, как страницы из рекламного буклета автомобильной компании, где «Шевроле» едет по осенней аллее.

В Хьюстоне деревья не меняют цвет. Там два состояния, зеленый и мертвый.

— Рассказывай, — сказал Дэйв. — Томпсон знает, но я нет. Что ты там нашел?

Я рассказал, коротко, без подробностей, которые завтра будут в докладе. Нефть, труба, цистерна. Убитый охранник. Арест водителя и Агилеры. Диккерт мертв. Варгас тоже, погиб при задержании.

Дэйв слушал, не перебивая. Вел машину одной рукой, другой держал стаканчик, время от времени отпивая остывший кофе.

— Двое мертвых в результате расследования, — сказал он, когда я закончил. — Томпсон будет в восторге.

— Томпсон никогда не бывает в восторге. Он бывает недоволен чуть меньше, чем обычно.

— Справедливо. — Дэйв выбросил пустой стаканчик в окно, привычка, от которой я безуспешно пытался его отучить. — У нас тут тоже новости. Маркус закрыл дело о подделке водительских прав, три ареста, два в Мэриленде, один в Вирджинии. Тим поругался с Моррисом из-за парковочного места, Моррис назвал его ирландским хулиганом, Тим назвал Морриса лысеющим бюрократом, Томпсон послал обоих в подвал сортировать архив за шестьдесят восьмой год. Считает, что физический труд лечит дурные манеры.

— Помогло?

— Тим вышел из подвала через три часа, весь в пыли, и сказал, что нашел папку с делом о фальшивых купонах семидесятого года, которую ищут уже девять месяцев. Моррис вышел через четыре часа, чихнул двенадцать раз и ушел домой с мигренью. Томпсон сказал, что результат превзошел ожидания.

За окном показался Арлингтон, мост через Потомак, вечерний Вашингтон. Огни на набережной, Мемориал Линкольна, белый, подсвеченный и торжественный. Капитолий вдалеке, купол тонул в ореоле прожекторов. Машин мало, сейчас восемь вечера, жители разошлись по домам.

— Кстати, — сказал Дэйв. Тон не изменился, в голосе будничные интонации, но рука на руле чуть сместилась. — Рой Тэннер умер.