С «Томпсоном» легче. Знакомый калибр,45, знакомая масса пистолета-пулемета, одиннадцать фунтов без магазина, с дисковым на пятьдесят все девятнадцать.

Тяжелый, но хорошо отбалансирован, центр тяжести между руками. Я вставил магазин, тяжелый диск защелкнулся с металлическим лязгом, передернул затвор и вскинул к плечу.

Деревянные силуэты на семидесяти пяти ярдах. Короткая очередь, три патрона, один силуэт дернулся и упал. На следующий тоже ушло три патрона.

Третья очередь. Разброс небольшой, я уже привык, давно научился стрелять из чего попало.

Чак наблюдал, скрестив руки.

— Вьетнам?

— Да.

Больше ничего не нужно объяснять. В Техасе семьдесят второго года «Вьетнам» это слово, после которого другие вопросы не задают.

Тейлор стрелял хуже, он человек кабинетный, в поле бывает редко, оружие для него часть формы, а не привычка. С «Томпсоном» он торопился, очереди уходили вправо и вверх, из десяти силуэтов повалил только шесть.

Добсон от «Томпсона» вежливо отказался.

— Не мое оружие.

Он взял «Кольт Голд Кап», отошел к ближним позициям. Двадцать пять ярдов, фанерные кружки диаметром четыре дюйма, набитые на деревянные колышки. Десять штук в ряд.

Добсон встал в стойку, поднял пистолет одной рукой, правой, держа левую в кармане, старая школа, и начал стрелять. Негромко, методично, без единого лишнего движения.

Выстрел, пауза в две секунды, снова выстрел. И так десять раз.

Перезарядка, опустевший магазин вниз, новый вверх, затвор вперед, на все понадобилось три секунды. Снова десять выстрелов.

Я наблюдал за ним краем глаза, перезаряжая барабан «Смит-Вессона». Все двадцать кружков пробиты. В каждом одно отверстие, в центре, без расщепления краев, пуля вошла чисто, как шило в картон.

После обеда мы перешли к М40.

Обед кстати, провели здесь же, под навесом, в тени. Чак жарил говядину на решетке над мескитовыми углями, плоские стейки толщиной в дюйм, без маринада, только соль и перец.

Мескитовый дым пах иначе, чем дубовый, слаще, с ореховым оттенком. Мясо готовилось десять минут, Чак переворачивал один раз и больше не трогал.

На столе «Лоун Стар» в жестяных банках, из холодильника в кузове «Форда», запотевшие, ледяные. Хлеб белый, нарезной, из пакета «Миссис Бэрд'з». Горчица «Френч'з» в желтом тюбике.

Картофельный салат из пластикового контейнера, Чак привез из дома, приготовила жена. Ели стоя, тарелки бумажные, ножи пластиковые, все одноразовое. Техасский обед на ранчо.

Добсон ел молча, стоя у края навеса, глядя на мишени в четырехстах ярдах. Жевал медленно, допил пиво, смял банку и бросил в ведро.

— Четыреста ярдов, — сказал он. — Пойдем.

Мы встали на двух соседних позициях. Добсон достал «Ремингтон» 700 в.308, из чехла, не М40, а гражданская модель, но почти идентичная.

Прицел «Леупольд» десятикратного увеличения, тяжелый ствол, ложемент подогнан под руку. Я взял М40 Чака, чуть тяжелее, армейский, десятикратный прицел «Редфилд».

Мишени на четырехстах ярдах это бочка и фанерные силуэты, десять на двадцать дюймов. Маленькие, на этом расстоянии в прицел они выглядели как почтовые марки.

Дул ветер.

На соревнованиях Уинтропа мы стреляли на сто ярдов. Но на частном полигоне в Потомаке по сторонам рос дубовый лес, ветер не гулял.

Здесь же техасская равнина, открытая на все четыре стороны, ни дерева, ни холма. Ветер шел справа, порывами, восемь-двенадцать миль в час, я видел, как полоски ткани на колышках у мишеней полоскались неравномерно, то обвисая, то натягиваясь.

Чак встал между нами.

— Ветер, — сказал он. — Другая игра. На ста ярдах пуля летит десятую долю секунды, ветер не успевает ничего сделать. На четырехстах больше полсекунды, и за это время порыв в десять миль в час уносит пулю на шесть-восемь дюймов в сторону. Мишень размером десять дюймов. Шесть дюймов сноса, и ты мажешь.

Он показал на флажки у мишеней.

— Угол отклонения флажка показывает скорость ветра. Прямо значит слабый, три-пять миль в час. Под сорок пять градусов это средний, восемь-двенадцать миль. Если горизонтально то ветер сильный, пятнадцать миль и выше. Направление показывает откуда дует. Если справа, то пуля уходит влево. Если слева то вправо. Умножаешь угол на коэффициент и получаешь поправку в дюймах. Выносишь точку прицеливания.

Я лег за упор. Приклад М40 тяжелый, ложемент из орехового дерева, шершавый, как будто дерево живое.

Приложил щеку к гребню, нашел глазом окуляр прицела «Редфилд». Десятикратное увеличение сразу чувствуется, мишень прыгнула навстречу, фанерный прямоугольник с черным кружком в центре. Перекрестие это тонкие черные нити, пересекающиеся точно на кружке.

Флажок под сорок пять градусов, справа. Средний ветер, восемь-десять миль в час.

Поправка примерно шесть дюймов влево. Я передвинул перекрестие на шесть дюймов правее центра, чтобы ветер снес пулю обратно к середине.

Вдох. Выдох. Задержка дыхания.

Выстрел. Грохот М40 отличается от.38, он глубже, протяжнее, с резким ударом приклада в плечо.

Мишень дернулась в перекрестии прицела, я увидел дырку, на краю силуэта, справа от центра на четыре дюйма. Ветер изменился в момент выстрела, порыв усилился.

Перезарядил. Открыл затвор, горячая, латунная гильза вылетела вправо.

Дослал новый патрон. Посмотрел на флажок, все еще сорок пять градусов, но чуть левее.

Скорректировал прицел.

Выстрел. Ближе к центру, дюйма два правее.

В третий раз я попал в центральную зону.

Добсон стрелял рядом, с той же дистанции. Три выстрела и три попадания. Все пули в черном кружке.

Он не делал паузы между выстрелами длиннее пяти секунд. Посмотрел в прицел, выстрелил и перезарядил. Как метроном.

К четвертой серии я тоже попадал три из трех. Выучился читать ветер. Не сразу, но затем понял простую логику: флажок, угол, поправка и вынос. Чак стоял за нами, наблюдал и кивал.

— Быстро учится, — сказал он Тейлору.

Добсон посмотрел на мою мишень, потом на свою. Отложил винтовку и повернулся ко мне.

— Вы хорошо читаете ветер. Но дышите неправильно.

— Что именно?

— Задержку делаете в середине вдоха. Мышцы напряжены, пульс на верхней точке. Перекрестие дергается между ударами сердца. — Он встал за упор и показал. — Задерживайте на выдохе. Вдохнули полной грудью, выпустили воздух на три четверти, остановились. Мышцы расслаблены, пульс на нижней точке. Промежуток между ударами сердца длиннее. Перекрестие стоит.

Я попробовал. Вдох. Выдох на три четверти. Задержка. Мушка неподвижна. Не дергается, не плывет. Стоит на кружке, как приклеенная.

Выстрел. Попадание точно в центр.

Разница ощутимая. Стреляли еще час. Добсон предложил, по пять выстрелов, считаем кучность. Четыреста ярдов, ветер умеренный. Я согласился.

Добсон положил пять пуль в круг диаметром три дюйма. Я посмотрел на мишень, пять отверстий, рядом друг с другом, как пальцы сжатого кулака.

Моя мишень в итоге пять пуль в круг три с половиной дюйма. Полдюйма разницы.

Добсон взял мою мишень, посмотрел на свет. Потом положил на стол рядом со своей.

— Вы часто ходите в тир? — спросил он.

— Три-четыре раза в неделю.

— Я так и подумал. Оно и видно. — Пауза. — Полдюйма это технический вопрос, не природный. Исправляется за месяц правильной практики.

Он говорил без покровительства, как механик, ставящий диагноз двигателю, спокойно, точно, по делу.

Чак стоял рядом и ухмылялся в усы.

Солнце село за горизонт, оставив широкую оранжевую полосу на западе, и жара чуть отступила, с девяноста пяти до восьмидесяти семи. Разница незначительная для тела, но ощутимая для духа.

Мы сидели под навесом, Чак открыл еще «Лоун Стар», достал холодные банки из ведра со льдом. Угли в жаровне догорали, пахло мескитовым дымом и остывающей землей.

Разговор шел без определенной темы, как бывает между людьми, которые провели вместе полдня с оружием в руках. Чак рассказывал про нефтяной бум, как Хьюстон за десять лет вырос вдвое, как земля, стоившая по двадцать долларов за акр, теперь продается по пятьсот, как техасцы шутят, что скоро обгонят Даллас, и что это считается угрозой, а не прогнозом.

Тейлор заговорил про «Хьюстон Астрос», сезон закончился, команда финишировала последней, и говорить об этом на ранчо примерно так же уместно, как поминать Уотергейт на званом обеде. Чак отмахнулся: «Бейсбол для людей, у которых нет лошадей.»

Тишина. Сверчки завели вечернюю песню, монотонную, как тиканье часов. Собаки легли у ступеней веранды, вытянув лапы. Над горизонтом зажглись первые звезды, яркие, крупные, такие только в Техасе, небо здесь ближе, чем в Вашингтоне, и звезды кажутся вдвое больше.

Добсон спросил негромко, когда разговор чуть утих:

— Вы из ФБР.

Он не спросил, а отметил как факт.

— Да.

— Что расследуете в Хьюстоне?

— Не могу сказать.

Добсон кивнул. Глотнул пива.

— Нефть?

Я посмотрел на него. Он смотрел на звезды, не на меня.

— У нас тут все про нефть, — сказал он. — Если федерал в Хьюстоне, значит это про нефть или порт. Других причин нет.

Пауза. Сверчки продолжали петь.

— Удачи.

Допил пиво, смял банку и бросил в ведро. Встал, сложил «Голд Кап» в чехол, подхватил сумку с патронами. Кивнул Чаку, пожал руку Тейлору и повернулся ко мне.

— Полдюйма, — сказал он. — Помните. Выдох на три четверти. Достаточно месяца практики.

Сел в «Додж» и уехал. Фары растворились в темноте грунтовой дороги, красные огоньки мелькнули за мескитовыми кустами и пропали.

Тейлор проводил его взглядом.

— Хороший человек, — сказал он.

— Да, — сказал я.

Полдюйма. Вдох, выдох на три четверти, задержка дыхания. Перекрестие неподвижно. Пульс в нижней точке.

Надеюсь я смогу освоить за месяц.

Мы ехали обратно в Хьюстон по ночному хайвэю, фары «Сильверадо» высвечивали двойную желтую полосу и бесконечную ленту асфальта, уходящую в темноту. Из радио доносилось неизбежное кантри, Вилли Нельсон, пел про ночную дорогу и Техас. Тейлор вел молча, окно приспущено, теплый ветер нес в салон запах земли, полыни и далеких нефтеперегонных факелов.

Я подвинулся в сиденье, прикрыл глаза. Тейлор свернул с хайвэя на Мэйн-стрит. Вывеска «Холидей Инн» горела зеленым неоном в ночи. Я поблагодарил, взял сумку и вышел. Тейлор махнул рукой и уехал.

Номер 214. Ключ в замке, дверь привычно зацепила ковролин. Кондиционер гудел. Я лег на кровать, не раздеваясь. Закрыл глаза.

Выдох на три четверти. Задержка дыхания. Пульс в нижней точке.

Сон пришел быстро.

В субботу я перечитал все накладные «Агилера Хаулинг», добытые Коулом через руководство терминала. Обычные конторские тетради, в клетку, одна на каждый месяц.

Охранник на воротах записывал их от руки, номер машины, время въезда и выезда, цель визита. Почерки менялись, охранники дежурили посменно.

Но цистерна «Агилеры» появлялась с завидной регулярностью, раз в двенадцать-четырнадцать дней, между одиннадцатью вечера и тремя ночи. В графе «цель» одно и то же: «Вывоз пром. отходов. Заказчик: Диккерт Р.»

Я сопоставил даты въезда с провалами на графике уровней. Девять совпадений из десяти. Десятый раз цистерна приехала на день позже, возможно, задержка в пути или техническая неполадка.

В воскресенье Чен позвонил из Вашингтона. Мы говорили недолго, Чен не тратил слов.

— Образцы получил. Седиментационный анализ завершен. Фракционные профили совпадают. Нефтяной суглинок с железооксидной примесью, идентичный состав в обоих образцах. Подтверждаю результаты хьюстонской лаборатории.

— Спасибо, Роберт.

— Итан. Я нашел еще кое-что. В образце с места обнаружения тела есть микрочастицы смазки «Молликот», той же марки, что на фланце горловины. Кто-то пронес ее на подошвах. Или на одежде, когда перетаскивали тело.

Отлично. Еще одна нить, связывающая место убийства с горловиной нелегальной трубы.

Затем бумажная работа. Заполнил запрос на федеральный ордер, три экземпляра, копирка, каждое слово выверено.

Коул помог с формулировками, он знал местных судей, какие фразы пройдут без вопросов, а какие вызовут запросы на дополнительное обоснование. Ордер на арест водителя цистерны и на обыск транспортного средства.

Судья Эндрюс из Южного округа Техаса подписал во вторник утром. Пожилой, лысый, в очках, пролистал три страницы за две минуты, поставил подпись и печать, сказал: «Удачи, агенты.»

Днем я позвонил Томпсону. Доложил, что ордер готов, наблюдение продолжается, по графику следующий слив в ночь со вторника на среду или со среды на четверг.

Томпсон выслушал. Потом сказал:

— Когда возьмешь водителя, не спеши с Диккертом. Сначала выжми из водителя все, что можно. Потом приедешь на терминал. Диккерт никуда не денется, он работает шесть дней в неделю и думает, что ты уже уехал.

— Понял.

— И Митчелл. Звони сразу после ареста. Мне. Не утром, а сразу.

Ночью со вторника на среду мы с Коулом сидели в старом «Форд Гэлакси 500» без маркировки, темно-синего цвета. Правительственные номера сняты, вместо них обычные техасские, Коул поменял утром через знакомого в транспортном управлении.

Машина стояла на пустыре в ста пятидесяти ярдах от западного забора терминала, за кустами мескита и грудой строительного мусора. Вокруг бетонные блоки, обломки шифера, ржавый каркас неопознаваемых механизмов.

С дороги «Форд» не виден. С территории терминала тоже, забор из рабицы и кусты закрывал обзор.

Девять вечера. Солнце село два часа назад. Темнота в промышленной зоне Хьюстона далеко не городская. Фонарей на пустырях нет.

Прожекторы терминала направлены внутрь периметра, снаружи темно. Над головой небо без звезд, облака затянули его с юга, с залива.

Воздух стоял неподвижный, горячий, липкий, как мокрая простыня. Девяносто градусов по Фаренгейту, может, чуть ниже, по ощущениям никакой разницы с дневной жарой.

Окна «Форда» закрыты. Не из-за комаров, хотя комары в портовой зоне Хьюстона это многочисленная и настойчивая армия.

Закрыты, чтобы не светиться, открытое окно меняет силуэт машины, а глаза привыкают к темноте быстро, любой, подъехавший по грунтовке, может заметить неестественный контур. Внутри тяжелая, осязаемая духота.

Рубашка промокла в первые двадцать минут. Коул расстегнул ворот до третьей пуговицы, закатал рукава выше локтей. Я сделал то же самое.

На приборной панели лежал бинокль «Бушнелл» 7×35, тяжелый, прорезиненный корпус, с черными крышками на окулярах. На заднем сиденье термос с кофе, пакет с сэндвичами из «Уоффл Хаус», индейка, салат, горчица, завернутые в вощеную бумагу, две бутылки воды, рация «Моторола», фонарь «Эверэди» с красным светофильтром и папка с ордером, в трех экземплярах, с печатью судьи Эндрюса.

На поясе верный «Смит-Вессон Модель 10» в кобуре, полный барабан, шесть патронов. На поясе Коула «Кольт» Government Model.45, снятый с предохранителя, патрон в патроннике.

— Сколько раз ты сидел в засаде? — спросил Коул, наливая кофе в крышку термоса.

— Четыре раз самое меньшее. Дважды по делу серийного убийцы, один раз по террористическому делу, один раз слежка за подозреваемым в Калифорнии.

— Результат?

— Трижды дождались. Один раз пусто.

— Неплохая статистика. — Коул отпил кофе. — Я за двенадцать лет в Хьюстоне сидел в засаде раз двадцать. Результат процентов шестьдесят. Остальное пустые ночи с больной спиной.

— Оптимистично.

— Это Техас. Здесь оптимизм входит в стоимость бензина.

Тишина. Мы слышали далекий гул хайвэя, непрерывный, ровный, как шум прибоя. Ближе раздавался стрекот сверчков в мескитовых кустах.

Еще ближе жужжал комар, пробравшийся в салон через какую-то невидимую щель. Коул хлопнул себя по шее, выругался вполголоса по-испански, он знал испанский, за двенадцать лет в Хьюстоне его невозможно не выучить.