Десять вечера. На терминале, за забором, движение, охранник прошел с фонарем по восточному периметру. Луч скользнул по стенкам резервуаров, по трубопроводам, исчез за насосной станцией.

Новый охранник, не Фаулер. Фаулер сейчас на кладбище в Пасадене.

Одиннадцать. Ничего. Термос наполовину пуст. Сэндвичи съедены.

Коул достал сигарету, посмотрел на нее, убрал обратно, курить нельзя, огонек виден за триста ярдов в темноте. Положил руки на руль, откинулся.

— Расскажи про дело с похищение бриллианта, — сказал он. — Слышал краем уха, что ты раскрыл кражу в музее.

Я рассказал, коротко, без деталей, без имен, только голую схему. Коул слушал и кивал, иногда восхищенно посвистывал. Потом сказал:

— Знаешь что. Ты странный агент, Митчелл. Другие приезжают, осматривают место, опрашивают свидетелей и пишут отчет. Ты же чертишь графики нефтяных замеров и анализируешь грунт в центрифуге.

— Каждому делу свои методы.

— Это не метод. Это образ мышления. — Пауза. — Откуда ты это знаешь? Седиментационный анализ, фракционные профили. Тебе двадцать пять лет. Где ты этому учился?

— Я много читал.

Коул посмотрел на меня в темноте. Я видел блеск его глаз, ничего больше.

— Ты всегда так отвечаешь?

— Да.

— Ладно. — Он отвернулся к окну. — Ну ты сказал. «Читал.»

Полночь. Смена охранника на терминале, два фонаря пересеклись у ворот, один потух, другой пошел по маршруту. Глухой стук двери конторы. Тишина.

Час ночи. Я поднял бинокль, посмотрел на западный забор. Серая рабица в полумраке, столбы прожекторов, направленных внутрь, темная полоса гравийной дорожки.

Резервуар номер четыре, стальной цилиндр, серебристый при свете дня, сейчас просто темная масса, чернее ночного неба. За забором пустырь, наш пустырь, где в земле на четырех с половиной футах глубины закопана цистерна.

Полвторого. Коул задремал, откинув голову на подголовник.

Я не стал будить, я и один прослежу в ближайшие полчаса. Ноги затекли, левое колено ныло от неподвижности.

Я подвинулся, вытянул ногу, рулевая колонка мешала. Потер колено. Увидел огромного комара на лобовом стекле, тот сидел снаружи, бессильный, и казался огромным на фоне далеких огней хайвэя.

Без десяти два.

Глухой звук.

Не со стороны терминала, а со стороны грунтовой дороги, ведущей к пустырю с юга. Далекий, низкий рокот дизеля, работающего на малых оборотах.

Тяжелая машина, судя по звуку, грузовая. Едет медленно, без фар.

Я тронул Коула за плечо. Он проснулся мгновенно, рука дернулась к кобуре, глаза открылись.

— Слышу, — сказал он.

Рокот приближался. Я поднял бинокль, ту же опустил, бесполезно, темнота сплошная.

Потом заметил движение. Силуэт, чернее ночи, проступил на фоне далеких огней рефрижераторного склада за пустырем.

Грузовик. Большой, с цистерной на раме. Кабина это характерный профиль «Мэка» серии Р, бульдожий нос, высокая крыша.

На борту цистерны буквы, не различимые в темноте, но я знал, что это надпись «Агилера Хаулинг».

Грузовик остановился у края пустыря, метрах в пятидесяти от западного забора. Дизель продолжал работать, тихо, на холостых, но фары не включились.

Прошла минута. Две. Дверь кабины открылась, вышел человек. Темный силуэт, среднего роста, каска, рабочий комбинезон. В руках что-то длинное, гибкое, наверняка шланг.

Человек прошел к забору. Остановился у того места, где по ту сторону рабицы находилась горловина. Наклонился. Я услышал металлический скрежет, он сдвинул крышку люка.

Коул достал рацию. Нажал кнопку передачи, три коротких щелчка, условный сигнал для Остермана, дежурившего на дороге в полумиле к югу, на случай если грузовик попытается уехать.

Три щелчка в ответ. Остерман на месте.

Человек у забора возился с горловиной минут пять. Потом выпрямился, вернулся к грузовику и подсоединил шланг к вентилю на нижней части цистерны.

Протянул другой конец шланга к горловине, длины хватило, двухдюймовый армированный резиновый шланг, стандартный для перекачки жидкостей. Нагнулся к горловине снова.

И включил насос.

Низкий, ровный, вибрирующий гул заполнил ночь. Не громкий, но ощутимый, как сердцебиение большой машины.

Нефть пошла из подземной цистерны через шланг в автоцистерну «Мэка». Я видел, как шланг на земле чуть вздрогнул, натянулся, когда по нему пошла жидкость.

— Двадцать минут, — прошептал Коул. — По плану, три тысячи галлонов за двадцать минут.

— Берем после того, как он закончит. С полной цистерной.

— С поличным.

— Да.

Двадцать минут. Самые длинные двадцать минут в Хьюстоне.

Насос гудел. Шланг подрагивал. Человек в каске стоял у горловины, контролировал поток, иногда наклоняясь и проверяя соединение. Он делал это не первый раз, движения точные, уверенные, без суеты.

Через восемнадцать минут гул насоса изменился, тон стал выше. Пошел подсос воздуха, цистерна-накопитель почти пуста.

Человек выключил насос. Тишина вернулась, звенящая, оглушительная после монотонного гула.

Он отсоединил шланг от горловины, свернул, бросил в кузовной отсек за цистерной. Нагнулся к крышке люка, закрыл его и провернул.

Выпрямился. Вытер руки о штанины комбинезона.

Пошел к кабине.

— Сейчас, — сказал я.

Коул завел двигатель. «Форд» дернулся, фары вспыхнули, сразу четыре, ближний и дальний свет, галогенные. Луч ударил по пустырю, по грузовику, по человеку, застывшему на полшаге к кабине. Я нажал кнопку рации:

— Остерман, дорога перекрыта?

— Перекрыта. Стою поперек.

Коул вывернул «Форд» из-за кустов, по кочкам, гравию и строительному мусору, подвеска загрохотала, камень ударил в днище, и выехал на ровный участок пустыря. Я открыл дверь на ходу, выпрыгнул, когда машина остановилась в тридцати футах от грузовика.

«Смит-Вессон» из кобуры, в руке, ствол вниз. Коул очутился с другой стороны, «Кольт».45 в правой, фонарь «Мэглайт» в левой, луч на человеке.

— ФБР! Не двигаться! Руки вверх!

Человек стоял у дверцы кабины. Молодой, лет двадцати восьми, двадцати девяти.

Смуглый, черные волосы под желтой каской, лицо гладкое, без усов, с широкими скулами. Синий рабочий комбинезон, с нашивкой «Агилера Хаулинг» на нагрудном кармане.

Руки в нефти по локти, черные, блестящие в свете фонаря. На земле вокруг ботинок темные пятна, от нефти, капавшей со шланга. Тяжелый, густой запах сырой нефти ударил в ноздри.

Он посмотрел на меня, на Коула. на «Смит-Вессон» в моей руке. Потом оглянулся на грузовик за спиной, с тремя тысячами галлонов краденой нефти в цистерне.

Медленно поднял руки. Нефть потекла по предплечьям, с локтей, капли упали на гравий.

— Федеральное бюро расследований, — повторил я. — У меня ордер на арест и обыск транспортного средства. Ваше имя?

Тишина. Сверчки. Далекий гул хайвэя.

— Пабло Ромеро, — наконец сказал он.

Голос ровный, без дрожи. Акцент мексиканский, легкий, но заметный.

— Мистер Ромеро, вы задержаны по обвинению в хищении нефти с федерально лицензированного объекта, мошенничестве с документами и нарушении условий лицензии Комиссии по межштатной торговле. У вас есть право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. У вас есть право на адвоката. Если вы не можете позволить себе адвоката, он будет назначен вам судом.

Ромеро слушал. Лицо неподвижное, как маска. Нефть на руках блестела.

— Вы понимаете меня?

— Да.

Коул подошел к нему и надел наручники, запястья скользкие от нефти, стальные браслеты щелкнули с усилием. Ромеро не сопротивлялся. Стоял, руки за спиной, и смотрел прямо перед собой.

Я открыл дверь кабины «Мэка». Внутри стандартная кабина грузовика, виниловое сиденье, руль, приборная панель, пепельница с окурками, пустая банка «Кока-Колы» на полу, радио, настроенное на мексиканскую станцию.

На пассажирском сиденье бумажный пакет из продуктового магазина «Рэндоллс». Я открыл, внутри пачка долларовых купюр, перевязанная резинкой. На глаз тысячи две-три.

В бардачке накладная: «Вывоз промышленных отходов. Заказчик: Диккерт Р.» Знакомая подпись.

Я вытащил накладную двумя пальцами, за край, положил в прозрачный пластиковый пакет для улик. Опечатал.

Коул посадил Ромеро на заднее сиденье «Форда». Ромеро сел молча, прислонился к спинке, закрыл глаза.

Нефть с комбинезона впиталась в обивку, Коул потом сказал, что запах не выветрится до конца года.

Я подошел к цистерне грузовика. Стальная, овальная, литров на двенадцать тысяч, то есть три тысячи галлонов. На боку белая надпись «Агилера Хаулинг» и ниже, мельче: «Промышленные химические отходы.»

Я открутил смотровой лючок на верхней части цистерны. Внутри черная жидкость, тяжелая, густая, с радужной пленкой на поверхности.

Сырая нефть. Запах ударил в ноздри, концентрированный, как в закрытом резервуаре, и я отступил на шаг, прикрыв нос тыльной стороной руки.

Три тысячи галлонов. По три с половиной доллара за баррель, десять с половиной тысяч долларов оптовой стоимости, стоящих в стальной бочке посреди хьюстонского пустыря в два часа ночи. Ради этих денег убили человека, проработавшего на терминале двадцать лет.

Остерман подъехал на «Шевроле» молодой, лет тридцати, стриженный коротко, в клетчатой рубашке, «Смит-Вессон» на поясе. Кивнул мне, посмотрел на грузовик, на лужу нефти у горловины и на Ромеро, сидящего в машине.

— Нужен эвакуатор для грузовика, — сказал Коул. — Вызови через отделение. Пусть отгонят на штрафную стоянку ФБР. Опечатать, не трогать и не открывать.

Остерман кивнул и пошел к рации.

Я достал из кармана монету, десять центов, и пошел к телефонной будке на углу хайвэя, в двухстах ярдах от пустыря. Синяя будка «Белл», стекло мутное, лампочка внутри перегорела.

Бросил монету в аппарат. Набрал номер через оператора.

Три гудка. Четыре. Пять.

— Томпсон, — голос хриплый и сонный.

— Это Митчелл. Два пятнадцать ночи, техасское время. Водитель взят. Цистерна полная. Накладная с подписью Диккерта в пакете для улик.

Пауза. Шорох, видимо, Томпсон сел в кровати. Телефон у него в спальне у изголовья.

— Что говорит водитель?

— Просит адвоката.

— Они всегда так говорят. — Он помолчал. — А что Диккерт?

— Завтра утром. Возьмем на терминале. Ордер готов.

— Хорошо. — Он опять помолчал. Потом добавил, тише: — Хорошая работа, Митчелл. — И сразу, громче, как будто пожалел о мягкости: — Теперь иди спать. Завтра тебе понадобится свежая голова.

И положил трубку.

Я стоял в телефонной будке, в темноте, в жаре, и смотрел через мутное стекло на пустырь. Фары «Форда» все еще горели. В свете фар виднелся грузовик с краденой нефтью, лужа черной жидкости на гравии, силуэт Коула, записывающего что-то в блокнот, прислонившись к капоту.

Дальше забор терминала, стальные резервуары, спящие в ночи, пятьдесят футов стали и нефти. Еще дальше факелы нефтеперегонных заводов на горизонте, далекие, оранжевые, горящие всю ночь, каждую ночь, без перерыва.

Я вышел из будки и направился к машине. Гравий хрустел под ботинками. Сверчки стрекотали, а Хьюстон спал.

Мы начали колоть Ромеро тут же, на месте. Время слишком дорого, чтобы упускать. Скорее всего, после окончания операции он должен был отчитаться об успехе. Если он этого не сделает, его боссы могут разбежаться.

По информации полученной от Ромеро, его начальник находился в Ларедо. Звонок туда я сделал из того же «Форда», по рации, через дежурного хьюстонского отделения, в три часа ночи.

— Мне нужна таможенная служба Ларедо. Немедленно. Задержание автоцистерны компании «Агилера Хаулинг» при попытке пересечения границы. Регистрация предположительно техасская, название на борту. Водитель, груз, все содержимое кабины, опечатать и задержать до приезда агентов ФБР.

Дежурный переключил на канал связи с таможней. Через пятнадцать минут я получил ответ, что цистерна «Агилера Хаулинг» стоит в очереди на пункте пропуска «Ларедо-Нуэво», мексиканская сторона.

Водитель Карлос Агилера, сорок четыре года, паспорт американский, в накладных указаны «промышленные отходы, транзит в Тамаулипас». Таможенники остановили грузовик и попросили подождать. Агилера не сопротивлялся.

В кабине нашли коричневый и мятый бумажный пакет из продуктового магазина «Пиггли Уиггли». Внутри четырнадцать тысяч долларов наличными, купюрами по двадцать и пятьдесят, без банковских лент и пометок. Возможно, деньги, полученные за предыдущую партию нефти, не за эту, а за прошлую, две недели назад.

Агилеру привезли в Хьюстон к полудню среды. Я к тому времени поспал три часа на диване в кабинете Коула, побрился в служебной ванной, сменил рубашку и выпил четыре стакана кофе из автомата, хуже которого нет ничего, кроме кофе из автомата в аэропорту Хобби.

Комната допроса в хьюстонском отделении ФБР похожа на все остальные. Маленькое помещение без окон, восемь на десять футов, стены окрашены в грязно-бежевый, из мебели металлический стол, привинченный к полу, три стула, два с одной стороны, один с другой.

На потолке люминесцентная лампа, яркая и гудящая. На столе пепельница, стакан, кувшин с водой. В углу мусорная корзина. На стене одностороннее, стандартное зеркало, за ним комната наблюдения, где сидел Остерман с магнитофоном «Ютика» и бланком протокола.

Карлос Агилера оказался мужчиной сорока четырех лет. Смуглый, плотный, с широким лицом и тяжелыми щеками, квадратным подбородком.

Черные волосы с проседью, зачесаны назад. Усы короткие и аккуратные. Одет в рабочую куртку серого цвета, джинсы и ковбойские сапоги, дорогие, из змеиной кожи, потертые, но ухоженные. На левом запястье хромированные часы «Сейко», с широким браслетом. Руки крупные, темные, с мозолями, ногти коротко острижены.

Он сидел на стуле, спрятав руки на коленях, и молчал.

Я сел напротив. Коул рядом, слева, с блокнотом в руке.

На столе между нами лежали три предмета: папка с накладными, журнал въезда на терминал и конверт с тремя черно-белыми фотографиями, отпечатанными с моей пленки «Три-Икс», с изображениями горловины, фланца, цистерны на пустыре.

Агилера смотрел прямо перед собой. Не на меня, не на папки, а на стену за моей головой.

Лицо спокойное и неподвижное, как маска. Ни капли нервозности, злости или испуга. Лицо человека, решившего молчать.

Я не торопил его.

Первые двадцать минут стояла тишина. Лампа гудела. Кувшин с водой стоял нетронутый.

Коул рисовал что-то в блокноте, не поднимая головы. Я сидел, положив руки на стол, и ждал.

В допросах молчание тоже инструмент. Большинство людей не выдерживают тишины дольше пятнадцати минут. Профессионалы могут держаться больше. Агилера молчал как профи.

Через сорок минут я встал, налил себе воды, выпил и сел обратно. Через час вышел в туалет и вернулся.

Коул принес кофе, себе и мне, Агилере не предлагал, да тот и не просил. Стакан стоял на столе.

Час двадцать.

Час сорок.

Два часа.

Наконец Агилера пошевелился. Впервые за два часа сменил позу, отодвинулся от стола, сложил руки на груди. Посмотрел на кувшин. Потом на меня.

— Воды, — сказал он.

Я налил стакан и подвинул к нему. Он взял, выпил медленно, маленькими глотками. Поставил стакан.

— Что вы хотите знать?

Голос низкий, хриплый, с легким мексиканским акцентом. Спокойный и без вызова. Голос человека, принявшего решение и перешедшего к его реализации.

Я раскрыл первую папку. Положил перед ним три накладные, бланки с надписью «Вывоз промышленных отходов», даты, номера машин, внизу каждой подпись: «Заказчик Диккерт Р.» и подпись самого Агилеры, размашистая, с точкой после фамилии.

Затем показал журнал въезда, раскрытый на странице, где охранник записал: «23:47 цистерна „Агилера Хаулинг“, гос. № TX-BK-7714. Выезд 01:12.»

И в конце конверт. Три фотографии, черно-белые, восемь на десять дюймов, глянцевые.

На первой горловина нелегальной трубы с фланцем и маслом «Молликот». На другой общий план пустыря с разметкой геодезиста. На третьем фото цистерна «Мэк» Ромеро, снятая ночью, в свете фар, у той же горловины, с датой и временем, написанными от руки на обороте: «24.10.72, 02:14».

Агилера смотрел на фотографии. Не прикасался, просто смотрел. Лицо не изменилось, но глаза сузились на долю секунды при виде третьего снимка.

— Диккерт дал показания, — сказал я.

На самом деле это неправда. Диккерт не арестован. Более того, Диккерт пропал.

Утром, когда Коул с ордером приехал на терминал, контора оказалась заперта. Карлос Медина сказал, что Диккерт не явился на утреннюю смену, впервые за двадцать лет.

Его «Импала» стояла на стоянке, ключи в замке, каска на столе в конторе. Личные вещи на месте. Человека нет.

Но Агилера этого не знал.

— Нам нужно понять, кто еще участвовал, — продолжал я. — Охранник Фаулер погиб. Это убийство, а не мошенничество. Вы можете получить пятнадцать лет или пожизненное.

Агилера долго смотрел на стол. На накладные с собственной подписью. На фотографию горловины. На снимок цистерны в свете фар.

Потом поднял голову.

— Я не убивал охранника. Это Варгас. Тино Варгас. — Голос ровный, без надрыва. Он сказал это так, как излагают факты люди, привыкшие к сделкам. — Я только сказал ему, что есть проблема. Он решил ее сам. Я не просил.

Я записал. Не поднимая глаз от блокнота:

— Кто такой Варгас?

— Тино Варгас. Тридцать три года. Живет в Сан-Антонио, район Саут-Флорес. — Агилера помолчал. — Я использовал его раньше. Для урегулирования долгов. Когда клиенты не платили.

— Урегулирование это убийство?

Агилера не ответил. Просто посмотрел на меня взглядом, не требующий уточнений.

— Кто дал контакт Варгаса?

Тишина. Совсем другая, не как в первые два часа. Теперь Агилера думал. Взвешивал, что говорить, а что нет.

— Человек, с которым я работал раньше, — сказал он наконец. — Несколько лет назад, до истории с нефтью. Перевозки. Грузы из Тамаулипаса. Ничего крупного, мелкий контрабандный товар, электроника, запчасти. Он координировал на расстоянии.

— Имя.

Агилера покачал головой.

— Я не знал имени. Знал только посредника. Адвокат из Хьюстона. Дэвид Стэнтон.

— Стэнтон. Кто он?

— Умер в феврале. Инфаркт. — Агилера посмотрел на меня. — Сорок шесть лет. И вот инфаркт. Не повезло.

Фраза повисла в воздухе. Лампа гудела. Кувшин с водой стоял между нами, стеклянный, казенный, с отпечатками пальцев на стенке.

— Стэнтон это не конец цепочки, — сказал я.

Агилера кивнул. Медленно, один раз.

— Стэнтон говорил мне одну вещь. Не раз. Говорил, если что-то пойдет не так, есть люди. У них везде, в полиции, в комиссиях, в судах. Он говорил, что у них ведется… — Агилера поискал слово, — … что-то вроде книги. Кто кому помогает. Кто кому обязан. Он называл это Реестром.

Я не пошевелился. Ручка застыла над блокнотом.

— Реестром, — повторил я.

— Да. Говорил, если твое имя в Реестре, тебя не тронут. Закроют дело, потеряют бумаги или переведут следователя. Все тихо, все аккуратно. Если нет, справляйся сам.

— Стэнтон знал людей из Реестра?

— Стэнтон знал одного человека. Посредника. Выше я не знаю и не хочу знать. — Агилера допил воду. Поставил стакан точно на мокрый круг, оставшийся на столе. — Стэнтон умер. Посредник не звонил мне после этого. Видимо, я остался без крыши. — Кривая усмешка. — Вот и результат.

— Стэнтон упоминал имена? Конкретные?

— Нет. Один раз сказал… — Агилера задумался, потер щеку. — Сказал, что лицензия терминала обновлялась в прошлом году, несмотря на жалобу инспектора. Что «люди из книги» это устроили. Что мне не о чем беспокоиться, потому что бумаги в комиссии уже закрыты. Мол, их человек подписал. Я не спросил кто это. Мне хватало того, что все работает.

Я записал. Потом положил ручку.

Агилера не назвал имени. Он не знал его. Но я уже почуял запах настоящей добычи.

— Мне нужно все, что Стэнтон говорил вам о Реестре. Все, что помните. Каждое слово, имя или намек.

Агилера посмотрел на меня. В глазах — расчет, усталость и что-то еще, что я не сразу распознал. Страх. Не перед мной, не перед тюрьмой. Перед кем-то за пределами этой комнаты.

— Я вам скажу все что знаю, — произнес он. — Но это немного. Стэнтон не любил рассказывать. Говорил меньше знаешь, дольше живешь. — Пауза. — Как видите, он сам дожил только до сорока шести лет.

Допрос продолжался еще час. Агилера дал адреса, даты, номера телефонов, все, что помнил, о Варгасе, о маршрутах цистерны, о нефтеперерабатывающих заводах в Тамаулипасе.

Мексиканская часть схемы раскладывалась передо мной как карта, аккуратная, подробная, с названиями городов и суммами в долларах. Это важно для прокурора, суда и вообще для обвинения.

Но не для того, что меня интересовало.

Реестр. Книга. Кто кому помогает. Кто кому обязан. Закрытые жалобы, потерянные бумаги, переведенные следователи. Сеть, невидимая, как подземная труба с фланцем и смазкой «Молликот», проложенная под поверхностью, работающая тихо, без следов, без запаха.

Почти без следов. Но я уже почуял ее запах.

Я вышел из комнаты допроса в шесть вечера. Коул остался оформлять протокол. Остерман повез Агилеру в федеральный изолятор округа Хэррис, допрос закончен, адвокат приедет утром, слушание по мере пресечения послезавтра.

В коридоре тишина. Рабочий день в отделении закончился, агенты разъехались. Лампы дневного света гудели в пустом зале, вентилятор на столе Тейлора крутился вхолостую.

Я сел за рабочий стол. Достал блокнот. Открыл страницу, исписанную за время допроса. Перелистнул. Нашел чистую.

Записал:

«Реестр — со слов Агилеры (через Стэнтона, мертв 02.72, 'инфаркт»).

Уинтроп: соревнования, тир, «круг людей», «сеть». Те же слова. Совпадение или нет?'

Подчеркнул последнюю строку. Что-то подсказывало мне что это далеко не совпадение.

Закрыл блокнот. Убрал в портфель.

Диккерт пропал. Ромеро задержан. Агилера в изоляторе. Варгас в Сан-Антонио, федеральный розыск начнется завтра утром. Дело раскрыто. Почти.

Я снял трубку и позвонил Томпсону.