Второй день ожидания. По графику следующий слив не раньше воскресенья, может быть, во вторник.

Наблюдение за пустырем организовано, стажер Билли Кеннеди и агент хьюстонского отделения Пол Остерман дежурят ночами посменно, в арендованном «Шевроле», на грунтовой дороге в ста пятидесяти ярдах от западного забора. Бинокль, фонарь, рация и термос.

Пока ничего. Пустырь пуст, цистерна не приезжала.

Делать нечего. Точнее делать есть что, но все уже сделано.

Образцы у Тернера, бланк с результатами в портфеле. Пленка проявлена, отпечатки высушены, подшиты в папку. Журнал обходов перечитан трижды, а журналы въезда транспорта запрошены, Коул ждет ответ от руководства терминала.

Суточные карты отсортированы и убраны в коробку. Тетрадь с графиками и таблицами в сейфе хьюстонского отделения ФБР. Томпсон предупрежден. Чен в Вашингтоне получил образцы почвы с утренней почтой «Федерал Экспресс» и подтвердит результаты Тернера через два-три дня.

Накануне я позвонил Хамфрису в «Атлантик Ричфилд». Номер взял из письма, прямой, без секретаря. Трубку взяли на втором гудке.

— Хамфрис.

— Агент Митчелл, ФБР. Вашингтонское отделение. Звоню по вашему запросу о терминале «Галф Кост Петролеум».

— Да, агент. Слушаю.

Голос энергичный, деловой, голос вице-президента нефтяной корпорации, привыкшего тратить на телефонный разговор ровно столько времени, сколько нужно, и ни секунды больше.

— Я провел осмотр терминала и побеседовал с персоналом. Полицейский рапорт в целом соответствует обстоятельствам, там темный периметр, отсутствие свидетелей, признаки ограбления. — Пауза. Я подбирал слова с той осторожностью, с какой подбирают инструмент для хрупкой детали. — Однако мне нужно еще два-три дня, чтобы завершить формальную проверку документации. Правила Комиссии по межштатной торговле требуют, чтобы отчет включал анализ журналов охраны и протоколов обслуживания территории. Бумажная работа.

— Понимаю. — Хамфрис помолчал полсекунды. — Значит, ваш предварительный вывод, что это ограбление?

— Предварительный да. Окончательный отчет будет на следующей неделе.

— Нас это устраивает. Главное, чтобы в отчете стояло, что федеральное расследование проведено и выводы местной полиции не оспариваются. Для Комиссии этого достаточно.

— Именно это и будет в отчете, мистер Хамфрис.

— Отлично. Спасибо, агент.

Повесил трубку.

Я положил трубку на рычаг и посмотрел на нее. Ложь тоже инструмент расследования, такой же, как рулетка и фотоаппарат.

Хамфрис доложит руководству «Атлантик Ричфилд», что ФБР подтверждает ограбление. Руководство расслабится. Информация, как вода, течет вниз, от вице-президента к менеджерам, от менеджеров к персоналу терминала.

Через день-два Диккерт услышит от кого-нибудь из головного офиса, что федерал из Вашингтона почти закончил проверку и ничего не нашел. Бумажная работа, формальность. Скоро уедет.

Диккерт расслабится тоже. И включит клапан по графику.

Я открыл блокнот и записал дату звонка. Рядом слово «Хамфрис» и короткую пометку: «Деза. Версия ограбл. подтв. предвар.»

Потом закрыл блокнот и убрал в портфель. Теперь осталось ждать.

Ожидание самая тяжелая часть любого дела. Не опасная, не утомительная, просто тяжелая, как камень в кармане, и ничего с ним не сделаешь.

В четверг вечером, в общем зале хьюстонского отделения, я познакомился с Джимом Тейлором.

Хьюстонское отделение ФБР занимало третий этаж федерального здания на Ревир-стрит. Открытый зал с двумя десятками столов, разделенных перегородками в четыре фута высотой, так что каждый агент видел макушки соседей, но не лица.

Телефоны постоянно звонили. Стучали пишущие машинки. Из кондиционеров дул воздух, который в октябре работал на полную мощность, потому что за окном девяносто три по Фаренгейту.

Тейлор сидел через три стола от рабочего места, выделенного мне Коулом. Сорок пять лет, техасец это видно сразу, даже без слов.

Высокий, жилистый, загар красно-коричневый, как обожженная глина. Усы длинные, подкововидные, в техасском стиле.

Волосы темные, с сединой на висках, коротко стрижены. На поясе «Кольт» Government Model.45 в открытой кожаной кобуре.

Я видел такие же у большинства агентов в хьюстонском отделении. 45 калибр здесь предпочитали.38-му, в отличие от Вашингтона.

На столе у Тейлора стопка папок, стакан с кофе, пепельница, заполненная до краев, и деревянная рамка с фотографией. Молодой Тейлор в армейской форме, Корея, на фоне палатки и горной гряды.

Мы разговорились у кофейного автомата. Тейлор спросил, как продвигается дело, я ответил коротко: «Жду.» Он кивнул, налил кофе, отхлебнул и скривился.

— Этот автомат варит кофе хуже, чем мой конь жует траву. — Посмотрел на меня. — Ты стреляешь?

— Да.

— Из чего?

— «Смит-Вессон Модель 10»,38. Служебный.

Тейлор поморщился с тем же выражением, что и от кофе.

— Тридцать восьмой. Ладно. — Пауза. — Завтра пятница. Ты занят?

— Нет.

— У меня приятель, Чак Морисс, держит ранчо в сорока милях на запад. Бывший морпех, тоже Корея. Стрельбище у него за домом, четыреста ярдов, стальные гонги, все как положено. Приезжает еще один парень, Уэйн Добсон, чемпион штата по пистолету, третий год подряд. Поедешь?

— Поеду.

— Заеду за тобой в восемь. Успеем пролететь сорок миль до жары.

* * *

На следующее утро Тейлор подъехал к «Холидей Инн» на потрепанном «Шевроле Сильверадо» семьдесят первого года.

Пикап цвета выгоревшей травы, с ржавчиной на порогах, ветровое стекло с длинной трещиной идущей от нижнего угла. В кузове брезент, затянутый резиновыми стяжками, под ним длинные чехлы. В кабине играло радио, кантри-станция Мерл Хаггард.

Я бросил сумку на заднее сиденье и сел вперед.

— Оружие взял? — спросил Тейлор.

— «Смит-Вессон» и две коробки патронов.

Тейлор покачал головой.

— Сгодится для начала. Остальное найдется у Чака.

Он тронулся и вывернул на Мэйн-стрит, потом поехал на хайвэй US-90, на запад. Хьюстон остался позади за двадцать минут, сначала многоэтажки даунтауна, потом торговые полосы, бензоколонки и пригороды. Потом город кончился, и началась равнина.

Техасская прерия в октябре плоская, до горизонта, желто-бурая, как выгоревший газон. Редкие дубы с узловатыми ветками, мескитовые кусты, колючие и низкие, вдоль дороги деревянные столбы ограждений с тремя рядами колючей проволоки.

За столбами пастбища, стада герефордов, рыже-белые пятна на желтом фоне. Линии электропередач тянулись от столба к столбу, провисая в жаре. Небо огромное, белесо-голубое, без единого облака, выбеленное солнцем до цвета старой простыни.

Тейлор ехал, держа руль одной рукой, другой придерживал кружку с кофе из термоса. Рассказывал по дороге, коротко, без лишних слов, в техасской манере, когда информация идет порциями, между глотками.

— Чак Морисс. Пятьдесят восемь лет. Был в Корее, в Первой дивизии морской пехоты, Чосинское водохранилище. Вернулся с обморожением на обеих ногах, медалью «Бронзовая звезда» и абсолютным нежеланием работать на кого-либо. Купил ранчо в шестьдесят первом, разводит герефордов. Тысяча акров, половина пастбище, половина мескитовый буш. Стрельбище построил сам, на задах, за конюшней. — Глоток кофе. — Есть кое-что интересное в чехлах. Не буду портить сюрприз.

— А Добсон?

— Уэйн Добсон. Ему тридцать восемь лет. Механик из Пасадены, чинит грузовики. Неприметный человек, рубашка в клетку, «Рэнглер» и рабочие ботинки. Но стреляет так, что армейские снайперы приезжают посмотреть. Чемпион Техаса по пистолету три года подряд. Тихий, слов лишних не тратит. Приносит «Кольт Голд Кап», и дальше говорить не о чем.

Мы свернули с хайвэя на грунтовую дорогу, на две колеи из утрамбованной глины. За пикапом поднялось облако рыжей пыли.

Проехали через мескитовый буш, колючие кусты выше человеческого роста, зацепились ветками за крыло «Сильверадо» с характерным скрежетом. Потом буш расступился, и открылось ранчо.

Главный дом одноэтажный, из красного кирпича, с крытой верандой по фасаду, белые перила, две качалки. Рядом конюшня, длинная, дощатая, выкрашенная в темно-красный, и несколько хозяйственных построек, сарай, навес для техники, гараж.

На подъездной дорожке стоял «Форд F-250» с лебедкой на переднем бампере и пикап «Додж» с заляпанными грязью бортами. У крыльца лежали две собаки, рыжие, крупные, с обвислыми ушами, подняли головы, но не залаяли, привыкли к машинам.

Чак Морисс стоял у перил веранды с кружкой в руке. Крепкий, широкоплечий, рост средний.

Массивный, шея толстая, руки как у кузнеца, загорелые предплечья в венах. Белые усы, густые, подкововидные, как у Тейлора, но шире.

Лицо обветренное, морщины глубокие, глаза маленькие и прищуренные, как у человека, привыкшего смотреть на солнце. Одет в выцветшую зеленую футболку с надписью «USMC» на груди, джинсы и ковбойские сапоги со стертыми каблуками.

Протянул руку. Схватил как в тиски.

— Чак Морисс.

— Итан Митчелл.

Он смотрел на меня секунду оценивающим взглядом, быстрым, как щелчок затвора. Взгляд человека, привыкшего составлять мнение о людях во время рукопожатия.

— Джим говорит, ты стреляешь.

— Есть немного.

Чак хмыкнул и повернулся к веранде. Рядом с дверью стоял второй человек, среднего роста, ничем не примечательный.

Светлые волосы, лицо гладкое, без особых черт, из тех лиц, которые забываешь через минуту после знакомства. Клетчатая рубашка с короткими рукавами, джинсы «Рэнглер», рабочие ботинки. На поясе кобура, потертая, хорошо прилаженная к телу.

— Уэйн Добсон, — сказал он, протягивая руку. Голос ровный и негромкий.

— Итан Митчелл.

— Знаю. — Он пожал руку и отпустил. Не спросил, откуда и зачем. Просто кивнул и отошел к столу у стрелковых позиций.

Стрельбище располагалось за конюшней, просто поле, расчищенное от мескитовых кустов. Футов двести шириной, длиной уходящее к невысокому земляному валу в четырехстах ярдах.

Слева деревянный навес с длинным столом и скамейками. Справа шесть стрелковых позиций из деревянных упоров, мешки с песком, складные стулья.

Перед позициями мишени на разных дистанциях. На ста ярдах металлические гонги, круглые стальные диски дюймов двенадцать в диаметре, на шарнирных подвесках, при попадании диск откидывается назад и сам возвращается в прежнюю позицию. Чуть ближе деревянные фигуры, на семидесяти пяти ярдах.

На двухстах еще пара гонгов, поменьше. На трехстах ярдах ростовые силуэтные мишени из толстой фанеры. На четырехстах стальная бочка и рядом с ней мишенная рама с фанерным листом, десять на двадцать дюймов, и еще фанерные силуэты.

На столе у позиций Тейлор притащил чехлы. Четыре штуки, разной длины и толщины.

Чак подошел к столу и начал их расстегивать. Тейлор стоял рядом, лицо светилось, как у ребенка перед рождественской елкой.

Первый чехол длинный и тяжелый. Чак расстегнул молнию и откинул брезент.

На столе лежал «Браунинг» М2НВ. Крупнокалиберный пулемет, калибр.50 BMG. Длина пять с половиной футов, вес около восьмидесяти четырех фунтов без станка.

Ствол тяжелый, ребристый, вороненый, с пламегасителем на конце. Коробчатый приемник, рукоятка заряжания и затыльник. Рядом самодельный треножник из стальных труб, сваренных Чаком лично, крашенный в оливковый цвет.

Матерчатая лента на сто патронов, уже снаряженная, лежала в железной коробке. Латунные гильзы длиной в ладонь, тупоносые пули с темным наконечником.

Я смотрел на пулемет. В Куантико нам показывали М2 на стенде, но стрелять не давали, это не агентское оружие. Во Вьетнаме М2 стояли на бронетранспортерах и вертолетах, я видел и слышал их работу, но сам не стрелял.

— Купил на армейском аукционе в шестьдесят пятом, — сказал Чак. — Списанный, из Форт-Худа. Федеральная лицензия на автоматическое оружие, налог двести долларов, шесть месяцев бумажной волокиты. Зато легально. — Он погладил ствол ладонью, как шею лошади. — Патроны бронебойные, «Рэдбол»,50 BMG. Пуля семьсот гран, начальная скорость две тысячи девятьсот футов в секунду. На четырехстах ярдах пробивает стальную плиту толщиной полдюйма.

Во втором чехле лежал «Томпсон» М1928А1. Пистолет-пулемет, калибр.45 ACP. Одиннадцать фунтов без магазина.

Дисковый магазин на пятьдесят патронов лежал рядом, тяжелый, плоский, круглый, как блин. Деревянный приклад и цевье, темный орех, отполированный ладонями.

Ствол с ребрами охлаждения, компенсатор на дуле. Оружие двадцатых годов, любимая игрушка Аль Капоне, Бонни и Клайда, Диллинджера, но в руках Чака оно не выглядело музейным экспонатом. Выглядело инструментом.

— Честное оружие, — сказал Чак. — Не «гангстерское». Честное.

В третьем чехле обнаружился «Ремингтон» М40. Снайперская винтовка Корпуса морской пехоты, калибр 7,62×51 НАТО.

Тяжелый ложемент из орехового дерева, матовое воронение без единого блика, прицел «Редфилд» десятикратного увеличения с крышками на линзах. Кожаный, армейский ремень с латунными пряжками.

Именно эта модель стояла на вооружении морских пехотинцев-снайперов во Вьетнаме с шестьдесят шестого года. Спуск отрегулирован до трех фунтов, легкий, сухой, с четким моментом срабатывания.

Четвертый чехол принес Добсон. Там был «Кольт» «Голд Кап Нэшнл Мэтч»,45 ACP. Соревновательный пистолет, не армейский.

Воронение без единой потертости, рукоятка с мелкой насечкой, расширенный прицельный желоб, тюнингованный спуск, весом два с половиной фунта, то есть в два раза легче стандартного армейского «Кольта». Добсон достал, проверил патронник привычным движением и положил на стол.

Потом разобрал, за двенадцать секунд, без спешки, отвертка не понадобилась, осмотрел каждую деталь и собрал обратно. Как человек, разминающий пальцы перед игрой на фортепиано.

Первым стрелял Чак, он держал М2 на треножнике, направленным на стальную бочку в четырехстах ярдах.

Он лег за упор, держа правую руку на затыльнике, а большой палец на кнопке спуска. Левая на рукоятке заряжания. Лента заправлена. Затвор передернут, патрон дослан.

— На автоматическом контролируешь по два-три выстрела, — объяснил он, не оборачиваясь. — Иначе ствол уходит вверх и ты стреляешь в облака.

Когда он начал, раздался грохот, другой, не похожий ни на что из того, что я слышал раньше. Не резкий хлопок «Смит-Вессона», не глухой бух «Ремингтона».

Глубокий, тяжелый удар, бьющий не только по ушам, но проходящий через грудную клетку, подошвы ботинок, прямо через землю. Ударная волна физическая, ощутимая, словно толчок ладонью в грудь.

Три выстрела, быстрых, но отдельных, тах-тах-тах. Бочка в четырехстах ярдах вздрогнула три раза, металл взвизгнул, бочка упала набок. Пыль поднялась вокруг нее маленьким облачком.

Чак поднялся. Отряхнул колени.

— Ваша очередь.

Я лег за упор. Приклад массивный, стальной, давил на плечо весом.

Глядел через прицельное кольцо, тут открытый прицел, никакой оптики, М2 стреляет на подавление, а не на точность. Нашел следующую мишень, квадратный стальной лист, два на два фута, на трехстах ярдах. Выровнял мушку в прорези. Выдохнул.

Нажал.

Отдача ударила не в плечо, как у винтовки, а во все тело сразу, через упор и через землю. Первая очередь ушла на фут выше, я видел фонтанчики земли, взметнувшиеся за мишенью.

Скорректировал прицел, прижал приклад крепче, опустил ствол. Вторая очередь, два удара по стальному листу, характерный звон, лист задребезжал на подвеске.

— Неплохо для первого раза, — сказал Чак за спиной.

Тейлор, прикрывавший уши ладонями, добавил:

— Я в первый раз попал с пятой очереди.

Добсон стоял у стола, прислонившись бедром, со скрещенными руками. Ничего не комментировал.

Дальше мы перешли к другому оружию. К «Томпсону».