Под чертой характера мы понимаем проявление определенной выразительной формы психики у человека, занятого решением жизненных задач. Таким образом, характер – понятие социальное. О чертах характера можно говорить только в контексте отношений человека с обществом. Например, характер Робинзона Крузо не играл бы для нас никакой роли. Характер – это духовная установка, способ взаимодействия человека с окружающим миром, направляющая линия, по которой реализуется стремление к признанию в связке с чувством общности.
Выше упоминалось, что все поведение человека определяется целью, которая проявляется в стремлении к превосходству, власти, торжеству над другими. Эта цель воздействует на мировоззрение, манеру и шаблон поведения человека и управляет его выразительными движениями. Отсюда черты характера – всего лишь внешнее проявление линии развития. Они сообщают нам о его отношении к окружающему миру, другим людям, обществу в целом и его собственным жизненно важным вопросам. Причем это не что иное, как средства, с помощью которых личность заявляет о себе, автоматические приемы, складывающиеся в модель поведения.
Вопреки расхожему мнению, черты характера отнюдь не даются человеку от рождения, не определяются природой, но сравнимы с направляющей линией, присущей человеку как шаблон поведения и позволяющей ему не задумываясь выражать свою целостную личность в любой ситуации. Черты характера не задаются никакими врожденными силами и моделями, но приобретаются, хотя и в очень раннем возрасте, для закрепления определенной манеры поведения. Так, например, ни один ребенок не рождается ленивым. Он ленится, потому что лень кажется ему подходящим средством облегчить себе жизнь и получить признание. Ведь стремление к власти в определенном смысле существует, даже если развитие ребенка склоняется к линии лени. Он всегда может сослаться на лень как на врожденный порок и тем самым сохранить в неприкосновенности внутреннюю самооценку. Конечный результат такого самосозерцания всегда одинаков и выражается словами: «Не будь у меня этого недостатка, мои способности могли бы с блеском раскрыться, но, к сожалению, этому мешает мой недостаток». У того же, кто вовлечен в непрерывную борьбу за власть со своим окружением, вырабатываются черты характера, необходимые для этой борьбы, – честолюбие, зависть, недоверчивость и т. д. Такие черты выглядят неотъемлемой частью личности, врожденными и неизменными, но при ближайшем рассмотрении выясняется, что они всего лишь продиктованы линией развития человека и, соответственно, были приобретены в интересах достижения тайной цели. Они не первичный, а производный недостаток, лишь средство для достижения цели и потому должны рассматриваться телеологически. Напомним еще раз о наших выводах, согласно которым человек живет, действует и вырабатывает точки зрения неизбежно в соответствии со своим целеполаганием. Мы не в состоянии что-либо подумать и сделать, не имея определенной цели. Ее смутные очертания появляются в детской психике уже в раннем возрасте и задают направление всему духовному развитию ребенка. Благодаря этой руководящей, формообразующей силе каждый человек становится уникальным существом с особой, отличной от всех остальных личностью, чьи движения и выразительные формы направлены в одну точку. По этому свойству мы всегда можем узнать человека, на каком бы этапе жизненного пути он ни находился.
Что касается всех психических явлений и особенно формирования черт характера, теория наследственности не играет здесь никакой роли. Ее достоверность в этой области ничем не подтверждается. Прослеживая жизнь человека в обратном направлении, мы, разумеется, приходим к первому дню жизни, и поэтому кажется, что человеку все дано от рождения. Причина наличия общих черт характера у целой семьи, целого народа или целой расы заключается всего лишь в том, что люди наблюдают друг за другом и развивают в себе черты, подсмотренные или позаимствованные у других. Некоторые реалии, психические особенности и физические выразительные формы в нашей культуре служат подрастающему поколению заманчивым образцом для подражания. Так, например, любознательность, иногда принимающая форму любви к зрелищам, может привести у детей, страдающих недостатками зрительного аппарата, к появлению такой черты характера, как любопытство. При этом насущной необходимости в развитии этой черты не существует. Если бы этого требовала линия развития, у ребенка могла бы, например, появиться любознательность, то есть тяга исследовать, разбирать и ломать все, что попадается под руку. Или он стал бы книжным червем.
Сходным образом дело обстоит с недоверчивостью у людей, страдающих нарушениями слуха. Наша культура побуждает их воспринимать риски в чрезвычайно обостренном виде. Кроме того, они подвергаются всяческим оскорблениям (насмешкам, пренебрежительному отношению как к калекам и т. д.), что способствует формированию недоверчивого характера. Поскольку этим людям недоступны многие радости жизни, неудивительно, что они испытывают недружелюбие. То есть предположение, что недоверчивость у них врожденная черта характера, опять же не имеет под собой оснований. На довод, что в одной семье иногда вырастают несколько преступников, можно возразить, что в такой семье традиция, подход к жизни и дурной пример показывают ребенку, что в жизни можно преуспеть с помощью преступлений.
То же относится и к потребности в признании. Трудности, с которыми сталкивается ребенок, приводят к тому, что любое дитя растет, нуждаясь в признании. Но внешне стремление к признанию может проявляться по-разному, меняться и носить индивидуальный характер. На утверждение, что в своем стремлении к признанию дети очень часто похожи на родителей, следует ответить, что ребенка в его стремлении к признанию привлекает поведение человека из непосредственного окружения, особенно если этот человек искал и добился уважения. Каждое новое поколение учится у своих предшественников и придерживается того, чему научилось, даже в самые трудные времена и в моменты самых серьезных осложнений, вызванных борьбой за власть.
Достижение превосходства – цель тайная. Ввиду существования чувства общности движение к этой цели может совершаться только втайне и всегда прячется под маской приветливости. Но следует констатировать, что оно не приобрело бы размах тропического урагана, если бы люди лучше понимали друг друга. Если бы наш народ однажды прочистил глаза и научился видеть сограждан насквозь, он смог бы не только лучше защищать себя, но и настолько осложнить работу властолюбцам, что их усилия перестали бы окупаться. Только тогда прекратилась бы тайная борьба за власть. Вот почему стоит глубже проникнуть в эти взаимосвязи и попытаться применить полученные знания на практике. С пониманием людей дело у нас пока обстоит из рук вон плохо. Мы живем в культурных отношениях, крайне затрудняющих правильную подготовку к жизни. Народ лишен наиболее важных средств развития проницательности, а школа мало что дает. Она лишь предлагает детям определенный набор знаний, позволяя ученикам усваивать то, что они могут и хотят усвоить, и не пытаясь пробудить у них хоть какой-то интерес. Но даже такая школа остается для большой части населения голубой мечтой. Главной предпосылке получения знаний о человеке до сих пор придается слишком мало значения. Все мы приобретали свой критерий для оценки человека в таких же школах. Там нас научили различать и отделять друг от друга хорошее и плохое, но не научили пересматривать свои оценки. Этот недостаток преследует нас всю жизнь. Став взрослыми, мы по-прежнему опираемся на предрассудки детских лет как на священные законы. Не замечаем, что нас затянуло в водоворот сложной культуры и что мы приобретаем взгляды, в высшей степени расходящиеся с истинным положением дел, поскольку все рассматриваем и трактуем с точки зрения личностной позиции, нацеленной на усиление личной власти и оберегание своего образа жизни от потрясений. Наш подход слишком субъективен.
Помимо стремления к власти заметную роль в развитии характера играет еще один фактор – чувство общности. Как и стремление к признанию, оно проявляется уже в первых душевных побуждениях ребенка, особенно в тяге к ласке и в поисках контакта. Об условиях развития чувства общности уже говорилось выше, поэтому мы лишь вкратце их повторим. Прежде всего на него непрерывно воздействует ощущение неполноценности и вытекающее отсюда стремление к власти. Человек чрезвычайно восприимчив к ощущениям неполноценности любого рода. Процесс духовной жизни, собственно, только и начинается в момент появления чувства неполноценности, когда возникают беспокойство, поиск равновесия, потребность в безопасности и полноценности, необходимые, чтобы наслаждаться жизнью в покое и радости. Из понимания чувства неполноценности вытекают правила поведения, которые следует соблюдать по отношению к ребенку и которые сводятся к общему требованию: не портить ему жизнь, ограждать его от слишком близкого знакомства с темными сторонами жизни и по возможности показывать ему ее светлые стороны. Здесь же следует упомянуть и группу обстоятельств экономического свойства, приводящих к тому, что ребенок растет в условиях, которых, по идее, быть не должно, поскольку необразованность, неграмотность и нужда вполне искоренимые явления. Важную роль играют физические недостатки, ведь из-за них ребенок не может жить нормальной жизнью и нуждается в привилегиях и особых мерах, обеспечивающих его выживание. Даже когда удается все это предоставить, все равно невозможно помешать таким детям воспринимать жизнь как нечто трудное, а себя самих не такими, как все остальные. Подобные чувства грозят чувству общности серьезным ущербом и развитием у ребенка повышенного интереса к собственной персоне, так как ребенок, страдающий физическим недостатком, считает себя уязвимым.
Нет лучшего способа оценки человека, чем проверка его жизненной позиции, образа мыслей и действий идеей коллективизма. Эта точка зрения кажется нам столь убедительной потому, что положение каждого человека в обществе требует и предполагает наличие у него глубокого понимания контекста жизни, что позволяет ему иногда смутно, а иногда вполне явственно чувствовать и понимать, чем он обязан другим людям. Тот факт, что мы находимся в центре механики жизни и подчиняемся логике человеческого сосуществования, означает, что для оценки себя и других нам необходим надежный критерий, каким может служить только степень развития чувства общности. Для человека невозможно отрицать свою психологическую зависимость от чувства общности. Нет такого индивида, который был бы в состоянии всерьез оспорить важность этого чувства. Нет таких слов, которые могут оправдать отказ от ответственности перед ближними. Чувство общности постоянно напоминает о себе голосом совести, ощущением вины. При этом мы не утверждаем, что человек всегда поступает согласно чувству общности, но говорим, что для его подавления, вытеснения нужны определенные усилия и что ввиду всеобщего характера этого чувства никто не способен действовать без оглядки на него. Отсюда проистекает стремление находить оправдания или, по крайней мере, смягчающие обстоятельства для всех наших мыслей и поступков. На этой основе складывается своеобразная техника жизни, мышления и поведения, сводящаяся к тому, что мы всегда стремимся сохранять связь с чувством общности, верим в такую связь или по меньшей мере пытаемся ее имитировать. Наши рассуждения призваны показать, что имитация чувства общности, словно завеса, скрывает другие тенденции, и ее устранение позволило бы составить истинное суждение о человеке. Возможность обмана затрудняет оценку глубины чувства общности. Наука о человеке все же нелегкое занятие и пока еще не входит в группу общедоступных дисциплин. Какие неудачи случаются в этой области, мы покажем на ряде примеров из нашей практики.
Один молодой человек рассказал, что однажды доплыл с товарищами до острова в море, где они провели некоторое время. Один из них, перегнувшись через край скалы, потерял равновесие и упал в воду. Наш пациент наклонился и с любопытством проводил товарища взглядом. Позже, вспоминая этот инцидент, он поймал себя на мысли, что не испытывал в тот миг ничего, кроме любопытства. К слову, инцидент закончился благополучно. Что до рассказчика, то вывод очевиден: по большому счету чувство общности ему чуждо. Хотя, судя по отзывам, он никому не причинил в жизни вреда и даже умеет поддерживать кое с кем добрые отношения, мы все же не обманулись насчет отсутствия у него развитого чувства общности. Конечно, чтобы сделать столь смелые выводы, потребовался дополнительный материал. Его предоставила любимая фантазия юноши: он мечтал жить в красивом домике посреди леса вдали от всех людей. Этот мотив часто присутствовал в его рисунках. Специалист по фантазиям, знакомый с предысторией вопроса, сразу же увидит здесь дефицит чувства общности. И если без каких-либо моральных допущений констатировать, что развитие юноши пошло по ошибочному пути и чувство общности не сформировалось у него должным образом, такой вывод вряд ли можно счесть несправедливым.
Другая история, которую мы слышали с чужих слов, показывает разницу между подлинным и ложным чувством общности еще более ярко. Старушка поскользнулась на подножке трамвая и упала в сугроб. Подняться она не могла, и много людей прошло мимо нее, пока в конце концов кто-то не подошел и не помог ей встать. К этому человеку подскочил другой гражданин, незаметно стоявший где-то рядом, и воскликнул: «Наконец-то нашелся хоть один порядочный человек. Я пять минут наблюдал, дожидаясь, когда кто-нибудь подойдет и поможет пожилой женщине подняться. Вы оказались первым». Этот пример демонстрирует фальшивую позу надменного наблюдателя, только имитирующего чувство общности, назначившего себя судьей над другими, раздающего похвалы и упреки, но пальцем не пошевелившего, чтобы самому что-то сделать.
Встречаются настолько сложные ситуации, что измерить силу чувства общности бывает очень трудно. В таких случаях приходится возвращаться к самым корням. Тогда не придется гадать, почему, например, полководец, зная, что он на полпути к поражению, продолжает посылать на смерть тысячи солдат. Он, разумеется, будет утверждать, что действует в общих интересах, и многие с ним согласятся. Но мы не склонны считать его достойным членом общества, какие бы причины он ни приводил.
Для оценки таких случаев нам нужна универсальная точка зрения. Для нас ею служит общая польза, благо всего общества. С такой позиции принятие решений даже в самых сложных ситуациях не вызовет затруднений.
Масштабы чувства общности видны во всех жизненных проявлениях человека и нередко заметны уже в том, как один смотрит на другого, как подает ему руку, начинает разговор. Характер человека открывается нам уже на чувственном уровне. Порой мы нередко неосознанно делаем о поведении человека далеко идущие выводы, определяющие наше к нему отношение. Предпринимая этот анализ, мы всего лишь переводим процесс в сферу сознания, чтобы взвесить свои догадки и дать оценку, не опасаясь впасть в заблуждение. В таком случае мы больше не подвержены предвзятости, которая намного легче возникает, когда этот процесс происходит в подсознании, где мы не можем его контролировать и корректировать.
Необходимо еще раз указать, что при оценке формирования характера всегда следует рассматривать как существенный фактор общее положение человека. Недостаточно выхватывать отдельные явления, смотреть только на физические свойства, только на социальную среду или только на воспитание. Одновременно это избавит человечество от злого демона. Ведь если мы сможем держаться на этом пути и совершенствовать его, если мы уясним себе, что углубленное самопознание позволяет нам вести себя более адекватно, то сможем успешно повлиять и на других, в особенности на детей, не допуская, чтобы их развитие диктовал слепой рок и чтобы они, родившись в неблагополучной семье, попадали в нужду и прозябали в ней. Если мы сумеем вскрыть эту ошибку, культура человечества сделает огромный шаг вперед и появится возможность вырастить поколение, сознающее себя хозяином собственной судьбы.
Черты характера ребенка сформируются в соответствии с выбранным направлением его духовного развития. Мы ощутим это направление либо как прямое, либо как извилистое. В первом случае ребенок будет неуклонно стремиться к своей цели, выработав напористый, смелый характер. Можно сказать, что начальный этап формирования характера всегда содержит некоторую агрессивность и напористость, но жизненные трудности могут легко изогнуть эту линию в сторону. Трудности, как известно, подстерегают в виде сильного противодействия противников, не позволяющего ребенку дойти до цели прямым путем. Ему приходится искать обходной путь, и на этом окольном пути он приобретает новые черты характера. Таким же образом воздействуют на развитие характера все прочие трудности, как, например, недоразвитость органов, прегрешения, которые допускают люди в окружении ребенка, и т. д. Не менее важный фактор – воздействие широкой среды, играющей роль самого безжалостного педагога. Ведь общественная жизнь воплощается в требованиях, мыслях и чувствах самих воспитателей, а эти мысли и чувства побуждают их вести воспитание так, чтобы оно отвечало запросам общественной жизни и господствующей культуры.
Трудности любого рода всегда ставят прямолинейное развитие характера под угрозу. В таком случае пути, какими ребенок идет к достижению власти, начинают в большей или меньшей степени отклоняться от прямой линии. Если один ребенок упорно сохраняет свою позицию, непоколебимо идет в том же направлении и встречает трудности лицом к лицу, другой ведет себя совершенно иначе, успев усвоить урок, что огонь жжется, что существуют враги и надо соблюдать осторожность. Он попытается добиться признания и власти обходным путем, хитростью. Его дальнейшее развитие будет зависеть от степени этого отклонения, от того, станет ли он чрезмерно осторожным или нет, будет ли по-прежнему согласовывать свои действия с жизненной необходимостью или утратит эту способность. Он уже не подойдет к решению задачи прямолинейно, станет трусливым или робким, начнет отводить глаза, больше не будет говорить правду. Другой тип детского характера, но цель все та же.
Оба направления развития до определенной степени жизнеспособны, особенно когда характер еще не приобрел застывшую форму, когда принципы еще не устоялись, так что ребенок не всегда идет одним путем, а сохраняет достаточную предприимчивость и гибкость, чтобы найти другую форму, если прежняя оказалась ненадежной.
Интеграция ребенка в общество предполагает такое состояние, в котором сосуществованию ничто не мешает. Интеграцию легко осуществить, пока ребенок не занял относительно окружения оборонительную позицию. Борьбу внутри семьи можно предотвратить, только если воспитатели в состоянии обуздать собственное стремление к власти, чтобы оно не превратилось в гнет и не давило на ребенка. А если они еще и полностью понимают принципы детского развития, то смогут избежать появления у ребенка обостренной прямолинейности характера, когда смелость превращается в наглость, а самостоятельность – в чистой воды эгоизм. Точно так же они не допустят, чтобы из-за насильственно созданного авторитета интеграция обернулась рабским подчинением, когда воспитуемый становится замкнутым и двуличным из опасения, что откровенность повлечет за собой негативные последствия. Нажим, который часто используется в воспитании, – рискованное средство и большей частью приводит только к ложной интеграции и вынужденному подчинению для видимости. Всевозможные возникающие при этом трудности прямо или косвенно влияют на ребенка, так что общее состояние отношений всегда отражается на детской психике и соответствующим образом формирует ее; при этом ребенок лишен возможности критиковать либо потому, что он не в состоянии сформулировать критику, либо потому, что окружающие его взрослые не подозревают о существовании этих процессов или не разбираются в них.
Людей можно разделить на категории еще и по их отношению к трудностям. У оптимистов развитие характера идет более или менее прямым путем. Они смело встречают трудности лицом к лицу и не падают духом. Оптимисты сохраняют веру в себя и без особых усилий приобретают достаточно спокойное отношение к жизни. Они не выдвигают слишком много требований, потому что ценят себя и не испытывают ущемленности, а потому переносят тяготы жизни легче, нежели другие, всегда находящие в трудностях повод считать себя слабыми и несостоятельными. В трудных ситуациях оптимисты сохраняют спокойную убежденность, что ошибки можно исправить.
Оптимиста можно узнать и по внешним приметам. Он не боится, вступает в разговоры с другими искренне и свободно, при этом не слишком стеснителен. Если вылепить скульптуру оптимиста, получится фигура, раскрывшая объятия навстречу другому человеку. Оптимисты легко устанавливают контакт с другими людьми и легко находят друзей, потому что не страдают подозрительностью. Их речь раскована, осанка и походка свободны. В чистом виде люди такого типа – редкость, их найдешь разве что в раннем детстве. Но некоторые и взрослыми сохраняют вполне удовлетворительную степень оптимизма и контактности.
На другом полюсе стоят пессимисты, являющие собой наиболее сложную проблему для воспитателей. Это те, в ком события и впечатления детства оставили сильное чувство неполноценности и кому различные трудности внушили мысль, что жизнь нелегкая штука.
Угодив однажды в заколдованный круг пессимистического мировоззрения, которому способствовало неправильное воспитание, они неизменно направляют взгляд на темные стороны жизни. Пессимисты намного острее воспринимают трудности жизни, чем оптимисты, и быстро падают духом. Нередко преследуемые неуверенностью, они ищут какую-нибудь опору, что внешне выражается в неумении держаться свободно, так дети цепляются за материнский подол или призывают мать на помощь. Иногда они до преклонных лет продолжают звать маму.
Повышенная осторожность людей этого типа проявляется в их повадках, почти всегда опасливых, робких, медлительных и осторожно-расчетливых, потому как эти люди повсюду чуют угрозу. Они плохо спят. Сон вообще прекрасное мерило развития человека. Нарушения сна всегда признак слишком большой осторожности и неуверенности. Такие люди словно бы постоянно несут вахту, чтобы лучше оградить себя от неприятностей жизни. Из того, что люди такого типа даже спать нормально не могут, видно, как плохо они владеют искусством жизни, как мало понимают жизнь и ее контекст. Если бы такой человек мог, он вообще бы не спал. А если бы жизнь действительно была так тяжела, как ему кажется, сон вправду был бы для него вреден. Склонность пессимистов сопротивляться естественным явлениям вроде сна говорит об их неприспособленности к жизни. Иногда они страдают другими нарушениями, например постоянно проверяют, хорошо ли заперта дверь, часто видят во сне грабежи со взломом и т. п. Пессимиста можно узнать даже по положению тела во сне. Такие люди нередко съеживаются на маленьком пятачке или с головой накрываются одеялом.
По другим критериям людей можно разделить на агрессоров и жертв агрессии. Агрессивный нрав прежде всего дает себя знать в повышенном динамизме. Если человек смел, его смелость достигает уровня дерзости, он горячо стремится доказать себе и другим, на что способен. Тем самым он проявляет засевшее глубоко внутри чувство неуверенности в себе. Если же такой индивид пуглив, он старается закалить себя против страха. Третий пытается подавить в себе мягкость и нежность, принимая их за слабость. Всегда строит из себя сильную личность, зачастую настолько явно, что это бросается в глаза.
Иногда эти агрессоры выказывают откровенную грубость и жестокость. Если они склонны к пессимизму, их отношения с окружающим миром часто бывают искажены, потому что они не способны к сопереживанию и ко всем настроены враждебно. При этом их сознательная самооценка может быть очень высока, они могут раздуваться от гордости, надменности и зазнайства, выставлять напоказ свое тщеславие, будто и вправду вершат большие дела. Но откровенность и навязчивость, с какой они действуют, не только мешают их жизни в обществе, но и говорят нам, что все это не более чем искусственная конструкция, выстроенная на неустойчивой, шаткой основе. Так формируется их агрессивная позиция, которую они могут сохранять долгое время.
Дальнейшее развитие таких людей протекает с большими осложнениями. Человеческому обществу не нравятся их замашки. Агрессоры неприятны уже тем, что обращают на себя внимание. Непрерывные попытки взять верх над другими быстро приводят их к конфликту с окружающими, в особенности с единомышленниками, в ком они будят дух конкуренции. Жизнь агрессора превращается в череду схваток, и, когда он, как случается почти всегда, терпит поражение, линия побед и триумфов нередко полностью прерывается. Агрессор отшатывается назад, теряет выдержку и тяжело переживает удары судьбы. В таком случае ему трудно снова подняться. Неудачи начинают оказывать на него стойкое воздействие, и в своем развитии он скатывается туда, откуда начинает движение другой тип людей – те, кто постоянно чувствуют себя жертвами агрессии.
Этот второй тип людей, тип жертвы, стремясь преодолеть чувство слабости, выбирает не линию атаки, а линию боязливости, осторожности и трусости. Такая установка никогда не появляется без того, чтобы жертва сначала не вступила – хотя и на короткий срок – на тропу агрессора. Но вскоре жертвы оказываются настолько придавлены негативным опытом и извлекают из него столь неутешительные выводы, что легко обращаются в бегство. Некоторым удается скрыть побег от себя самих так успешно, что они начинают видеть в нем плодотворное, многообещающее начало. Например, когда они обращаются к прошлому, заняты собственными воспоминаниями и развивают фантазию, на самом деле все это служит только одной цели – уходу от пугающей действительности. Подчас иному из них, не до конца утратившему инициативность, удается чего-то добиться даже на этой стезе и принести кое-какую пользу обществу. Если поинтересоваться психологией людей искусства, можно найти среди них немало представителей этого типа, отвернувшихся от действительности ради своих фантазий и мира идей, где для них нет препятствий и где они обретают свой подлинный дом. Но таких единицы. Большинство терпят крах. Они всех и всего боятся, жутко подозрительны и ожидают от других исключительно враждебного отношения. К сожалению, наша культура слишком часто закрепляет их установку, и тогда они окончательно перестают замечать добрые свойства людей и светлые стороны жизни. Часто у таких людей вырабатывается особая черта характера – они становятся чрезвычайно критичными и мгновенно замечают малейшие недостатки. Они метят в судьи, не принося окружающим никакой пользы, постоянно все критикуют, из них получаются плохие партнеры, которые повсюду сеют разлад. Недоверчивость заставляет их занимать выжидательную, нерешительную позицию. Перед лицом какой-нибудь задачи они начинают сомневаться и медлить, как бы желая оттянуть решение. Символически такой тип людей можно представить как человека, выставившего руки перед собой для защиты, но глядящего в сторону, лишь бы не смотреть опасности в лицо.
Прочие черты таких людей столь же несимпатичны. Люди, которые не верят в себя, имеют привычку не доверять другим. Параллельно с такими свойствами неизбежно развиваются зависть и скупость. Они часто живут в уединении, а значит, неохотно доставляют радость другим и сами в чужих радостях не участвуют. Чужая радость подчас причиняет им боль, они буквально воспринимают ее как личную обиду. Некоторым из них часто удается убедить себя в превосходстве над другими до такой степени, что ничто в жизни уже не может поколебать эту уверенность. Стремление продемонстрировать свое превосходство способно пробуждать в них столь запутанные ощущения, что, на первый взгляд, они не кажутся негативными.
Заниматься наукой о человеке можно и без четко осознанных ориентиров. Как правило, это происходит так: берется какая-нибудь отдельная точка духовного развития и на ее основе предпринимается попытка выстроить некую типологизацию, чтобы сориентироваться. Так, например, людей можно поделить, с одной стороны, на более задумчивых, более рассудительных и более приверженных фантазиям, с пассивным отношением к жизни, которых трудно побудить к действию, и, с другой стороны, на более деятельных, меньше думающих, не дающих воли воображению, вечно занятых, работающих, с активным отношением к жизни. Людей обоих типов действительно можно найти в реальной жизни. Но на этом наши изыскания закончились бы, и, как и прочим психологам, нам пришлось бы довольствоваться простым выводом, что у одних людей сильнее развито воображение, а у других сильнее развита тяга к действиям. Однако этого мало. Психолог должен иметь четкое представление о том, как именно возникло такое состояние, было ли оно неизбежно и как его можно бы предотвратить или направить в другое русло. Поэтому подобные произвольные классификации, созданные на поверхностной основе, непригодны для рационального познания человека, пусть даже люди подобных типов встречаются на каждом шагу.
Индивидуальная психология регистрирует появление выразительных движений в тот момент, когда они возникают, – в самые первые дни жизни ребенка. Она установила, что все эти движения приобретают свой особый характер либо ввиду преобладания чувства общности, либо ввиду доминирующего стремления к власти. Тем самым был получен ключ, позволяющий довольно точно понять и классифицировать любого человека – разумеется, с осторожностью, подобающей психологу, ведь он работает в чрезвычайно широкой области. С этой оговоркой мы имеем критерий, позволяющий определять, содержит ли психологическое явление высокую долю чувства общности с небольшой примесью стремления к власти и престижу или же носит гораздо более честолюбивый характер и служит лишь затем, чтобы демонстрировать своему носителю или его окружению, насколько он превосходит остальных. На этой основе можно четче различать определенные черты характера, предсказывать их проявление и понимать их, в частности, с точки зрения цельности личности, что одновременно дает возможность оценки человека и способов воздействия на него.
В психологии существует очень старая классификация духовных выразительных средств – по видам темперамента. Что именно понимается под темпераментом – быстрота мышления, речи или действий, проявленная человеком сила или ритмичность и т. д., – определить нелегко. Если проследить объяснения психологов относительно сути темперамента, придется сделать вывод, что наука, изучающая духовную жизнь, недалеко ушла от ветхозаветного деления темперамента на четыре типа. Деление темперамента на сангвинический, холерический, меланхолический и флегматический было впервые предпринято Гиппократом в Древней Греции, подхвачено древними римлянами и по сей день считается в психологии непреложной святыней.
Под сангвиником понимают человека, достаточно жизнерадостного, не воспринимающего вещи чересчур серьезно, беспечного и стремящегося все видеть с красивой и приятной стороны. Если есть повод для печали, он, конечно, печалится, но не доходит до нервного срыва. Когда случается что-то приятное, он получает удовольствие, но не впадает в эйфорию. Подробная характеристика приводит всего лишь к выводу, что речь идет о здоровых духом людях, которых не затронули серьезные удары судьбы. О трех следующих типах этого утверждать нельзя.
Холерик характеризуется в поэтической притче как человек, который в ярости отшвыривает попавшийся на пути камень, тогда как сангвиник спокойно через него перешагивает. На языке индивидуальной психологии холерик – это человек, испытывающий крайне острое стремление к власти, толкающее его к активной деятельности, применению силы и преодолению препятствий с наскока и в лоб. В прошлом такой темперамент связывали с желчью и потому называли желчным. Определение «желчный характер» можно услышать по сей день. Такие люди бывают преувеличенно подвижны уже в раннем детстве. Они не только ощущают силу, но и хотят ею пользоваться и демонстрировать ее другим.
Меланхолик производит иное впечатление. Вышеупомянутая притча рисует его как человека, который при виде камня «вспоминает все свои прегрешения», погружается в печальные думы и поворачивает обратно. Индивидуальная психология видит в меланхолике нерешительного человека, который не верит в свою способность преодолеть препятствие и продолжить путь, но с большой осторожностью взвешивает дальнейшие шаги, предпочитает остановиться или повернуть назад и ничем не рисковать. Иначе говоря, в нем всегда берут верх сомнения, он больше думает о себе, чем о других, и потому не способен воспользоваться шансами, предоставляемыми жизнью. Собственные заботы настолько его угнетают, что его взгляд всегда направлен только в прошлое или внутрь себя и он старается вызвать у других жалость и сочувствие.
Флегматик почти всегда чурается жизни и коллекционирует впечатления, не делая из них никаких особенных выводов. Он остается ко всему безучастен и ничем не интересуется, не предпринимает больших усилий, короче, мало связан с жизнью и стоит от нее, пожалуй, дальше всех остальных.
Выходит, правильным членом общества можно считать только сангвиника. Следует также упомянуть, что типы темперамента редко встречаются в чистом виде. Как правило, они смешаны, что, собственно говоря, лишает эту классификацию всякой ценности. Бывает и так, что темперамент человека со временем меняется: например, в детстве он мог быть холериком, потом стал меланхоликом, а закончит жизнь, возможно, флегматиком. О сангвинике можно еще сказать, что он, похоже, меньше других испытывал в детстве чувство неполноценности, не имел ощутимых нарушений работы органов и не подвергался действию сильных раздражителей, благодаря чему полюбил жизнь и сумел установить с ней доверительные отношения.
Наука между тем заявляет следующее: темперамент человека зависит от работы желез внутренней секреции. Развитие медицины опирается на изучение работы таких желез внутренней секреции, как щитовидная железа, гипофиз, надпочечники, паращитовидная железа и гонады. Все эти железы не имеют выводных протоков, но выделяют свой секрет непосредственно в кровь.
Принято считать, что секреты этих желез воздействуют на все органы и ткани тела, поступая с кровотоком к каждой отдельной клетке, и обладают стимулирующим и обеззараживающим действием, то есть без них функционирование живого организма немыслимо. Полное назначение эндокринной системы пока окутано тайной. Наука пока что делает лишь первые шаги в этой области и не может предоставить убедительные факты. Но поскольку эндокринология претендует на обоснование психологического направления, утверждая, что способна давать сведения о характере и темпераменте людей, нужно сказать еще несколько слов.
Прежде всего, следует выразить серьезное сомнение. Если взять реальный случай заболевания, например нарушение функции щитовидной железы, мы, пожалуй, должны согласиться, что имеем дело также с психическими проявлениями, которые выглядят как крайняя форма флегматического темперамента. Ведь помимо того, что у этих людей отекает лицо, грубеет кожа и ухудшается рост волос, они также отличаются необычайной медлительностью и вялостью движений. Их духовная восприимчивость резко падает, инициативу они не проявляют.
Однако если сравнить этот случай с другим – с флегматическим темпераментом, где ничто не указывает на патологическую гипофункцию щитовидной железы, – то эти два случая будут совершенно не похожи друг на друга, мы увидим две совершенно разные картины. Итак, можно предположить, что секрет, поступающий в кровь из щитовидной железы, содержит некую субстанцию, которая поддерживает бесперебойную работу психики. Однако мы не можем идентифицировать эту субстанцию и утверждать, что флегматический темперамент обусловлен нехваткой секрета щитовидной железы в крови.
Кроме того, флегматик патологического типа очень сильно отличается от флегматика в общепринятом понимании, ведь последний обладает вполне ярко выраженным темпераментом и характером, имеющими психологическую предысторию. Флегматики, которыми занимаются психологи, отнюдь не однородны и подчас удивляют поразительно глубокими и сильными эмоциональными реакциями. Пожизненных флегматиков вообще не существует. Такой вид темперамента – всего лишь искусственная оболочка, страховка в отношениях с окружающим миром, создаваемая очень чувствительным человеком, возможно, ввиду его изначальной к тому предрасположенности. Флегматический темперамент – защитный механизм, рациональная реакция на проблемы жизни. В этом плане он кардинально отличается от бессмысленной медлительности, вялости и немощи человека, у которого полностью или частично нарушена функция щитовидной железы.
Игнорировать это важное сомнение нельзя. Даже если бы удалось доказать, что флегматическим темпераментом обладают только те, у кого возникло заболевание щитовидной железы, мы должны заявить: это не отражает сути дела полностью, мы сталкиваемся здесь с целым комплексом причин и целей, с хитросплетением работы органов и внешних воздействий, которые изначально вызывают органическое чувство неполноценности, заставляющее индивида предпринимать попытки защититься от неприятностей и личных оскорблений, и одна из этих попыток может принять форму флегматического темперамента. Другими словами, здесь мы опять имеем дело с типом, о котором уже говорилось, только в более конкретном виде, когда на первый план выходят нарушения работы щитовидной железы и их последствия, из-за чего человек занимает в жизни невыгодное положение и пытается компенсировать его с помощью психических уловок, таких как флегматичность.
Это мнение подтверждается, если рассмотреть другие аномалии желез внутренней секреции и якобы связанные с ними типы темперамента. Например, у некоторых людей секрет щитовидной железы вырабатывается в избыточном количестве, как у больных базедовой болезнью. В физическом плане таких людей отличают усиленная сердечная деятельность, в особенности учащенный пульс, глаза навыкате, набухание щитовидки и дрожь, охватывающая все тело и особенно руки. Они обильно потеют и, вероятно, нередко испытывают затруднения с пищеварением, вызванные неполадками в работе поджелудочной железы. Такие пациенты легковозбудимы, демонстрируют суетливый, раздражительный характер и часто страдают тревожностью. Картина ярко выраженной базедовой болезни всегда ассоциируется с пугливостью.
Но тот, кто возьмется утверждать, что это состояние тождественно психологической картине страха, совершит большую ошибку. Психологическими фактами, которые наблюдаются в случае таких заболеваний, бывают вышеупомянутые тревожные состояния, пониженная способность к духовному или физическому труду и слабость, вызванные как органическими, так и психологическими причинами. Однако сравнение такого пациента с человеком, страдающим суетливостью, тревожностью и страхами, показывает огромную разницу между ними. Если в случае больного гипертиреозом, или повышенной секрецией щитовидной железы, мы вправе отметить симптомы хронического отравления, примерно как при отравлении алкоголем, то люди, вообще склонные к раздражительности, суетливости и страхам, находятся в совершенно ином положении – у них есть история духовного развития этих качеств. Таким образом, речь идет лишь о поверхностном сходстве при отсутствии последовательного развития характера и темперамента.
Можно упомянуть и другие железы внутренней секреции. Развитие этих желез удивительным образом связано с половыми железами. В наше время эта связь стала в биологии аксиомой: когда обнаруживаются какие-либо аномалии в работе других желез, они непременно связаны с аномалиями в работе половых желез. Степень зависимости и причины одновременного проявления такой неполноценности пока не установлены. Но и в случае этих желез нельзя говорить об их влиянии на психику; мы получим все ту же картину – физически ущербного человека, которому трудно живется, что побуждает его прибегать к различным психическим приемам и методам защиты.
Считалось, что на темперамент и характер больше всего влияют как раз половые железы. Но если вспомнить, что серьезные аномалии половых желез встречаются не так уж часто, то следует признать, что речь идет о редких исключениях. Если к тому же констатировать, что не существует духовного состояния, напрямую связанного с работой половых желез, однако не в результате заболевания, то становится ясно, что для психологического обоснования здесь попросту нет фундамента. В который раз приходится отметить, что, хотя половые железы вырабатывают для поддержания жизнедеятельности важные стимулы, помогающие ребенку занять место в своем окружении, такие же стимулы могут посылать другие органы и что в любом случае они не определяют однозначную структуру психики ребенка (Карлайл).
Анализ психики человека – чрезвычайно щекотливая и трудная задача, и ошибка в ее решении может порой привести к смерти. Поэтому необходимо еще раз предупредить: у детей с врожденными физическими дефектами очень велики соблазн прибегать к особым уловкам и склонность к своеобразному психическому развитию, но этот соблазн преодолим.
Ни один орган, в каком бы состоянии ни находился, не обязывает человека занимать определенную позицию. Он создает соблазн, но не закономерность. Вышеприведенные воззрения существуют только потому, что никто не пытался положить конец ущербному духовному развитию детей с неполноценными органами с помощью специальной методики. В ее отсутствие возникают всяческие заблуждения, а положение детей психологи только изучают, не пытаясь им помочь. Следовательно, мы должны требовать, чтобы позиционная психология, основанная на индивидуальной психологии, отстаивала свои права по отношению к психологии диспозиционной, то есть психологии предрасположенности.
Прежде чем перейти к рассмотрению отдельных черт характера, давайте вкратце повторим аспекты, раскрытые выше.
Мы сделали важный вывод: науку о человеке нельзя строить на основе какого-то одного явления, оторванного от духовного контекста. Необходимо сравнивать и приводить к единому знаменателю по крайней мере два явления, желательно далеко отстоящих друг от друга по времени.
Этот практический прием показал себя довольно продуктивным. Он позволяет собрать большое количество впечатлений, которые систематическая обработка спрессует в надежное суждение. Опираясь в своем суждении на какое-либо одиночное явление, мы бы попали в то же сомнительное положение, что и другие психологи и педагоги, и опять ухватились за общепринятые средства, неизменно и ожидаемо не приносящие полезных результатов. Однако когда удается собрать побольше исходных данных и связать их воедино, получается система, которая, если окунуться в ее силовое поле, позволяет составить о человеке четкое, цельное представление.
Эта система дает ощущение твердой почвы под ногами. Разумеется, после более близкого знакомства с человеком суждение о нем иногда приходится корректировать. Перед любым педагогическим вмешательством крайне необходимо, используя этот метод, составить для себя совершенно ясную картину.
Мы также обсудили различные средства и способы создания такой системы, привлекая для этой цели явления, которые находим в самих себе, а то и в идеальном образе человека. Далее мы выдвинули требование, чтобы созданная нами система всегда обязательно учитывала социальный фактор. Мало рассматривать явления духовной жизни в отдельности, необходимо понимать их в связи с общественной жизнью. И наконец, нами выведен особый, очень ценный для сосуществования людей принцип: характер человека ни в коем случае не должен служить основанием для нравственной оценки, но только как базис социального познания того, как человек воздействует на свое окружение и в какой связи с ним состоит.
Следуя этой линии рассуждений, мы сталкиваемся с двумя общечеловеческими явлениями. Первое – повсеместная распространенность чувства общности, объединяющего людей и породившего великие достижения культуры. С этим критерием мы подходили к явлениям духовной жизни, так как он позволяет выявить степень развитости чувства общности у конкретного человека. Зная, какое место человек занимает среди других людей, как он проявляет свою близость к людям, насколько она действенна и плодотворна, мы получаем гибкое представление о человеческой психике. И в конечном итоге мы выработали еще один критерий оценки характера человека – сделали вывод, что силой, более всего противостоящей чувству общности, является стремление к власти и превосходству.
На этой основе нам удалось понять, что различия между людьми обусловлены степенью развитости чувства общности и стремления к власти, этих двух взаимовлияющих факторов. Внешнее проявление игры этих сил мы и называем характером.