Цзяли замерла в нерешительности возле двери в кабинет мужа.

– Сестрица! – окликнул ее Яньбу.

– Почему ты вернулся так рано?

– Ты недовольна?

– Не говори глупостей! Конечно же, я очень рада. Просто… это немного неожиданно!

Она скользнула в комнату, как большая грациозная кошка. Яньбу одновременно восхищался женой и немного ее побаивался.

– Все было в порядке в мое отсутствие?

– Да.

– Матушка тебя не обижала?

Она поведала мужу о визите У Фан, о том, как его мать сперва приняла подругу за мужчину. Он искренне рассмеялся вместе с ней, откинувшись на спинку стула. Когда речь зашла о спасении Чарльза, Яньбу подался вперед и внимательно слушал, не переставая нахваливать Чарльза так же, как тот нахваливал ранее его самого.

– Ну конечно, вы двое – само совершенство, – поддразнила его Цзяли.

Он кивнул, довольный и ободренный ее интересом.

– Но ведь у Чарльза наверняка есть и недостатки, куда же без них?

Яньбу нахмурился, тщательно обдумывая вопрос. Он снова откинулся в кресле, скрестив руки и закрыв глаза; слабая улыбка раздвинула уголки его губ, а звездные карты и диаграммы на стене за спиной стали прекрасным фоном для лица. Его расслабленная поза вызвала у Цзяли прилив нежности. Муж всегда нравился ей больше в обстановке своего кабинета: здесь он был как-то больше похож на самого себя.

Яньбу открыл глаза и поймал на себе взгляд жены. Он не отличался особой чувствительностью, но тем не менее этот взгляд воодушевлял, хотя молодой человек и понимал, что стоит притвориться, будто он ничего не замечает. Вслух Яньбу сказал, что от заморского гостя «немного попахивает», дескать, он чует «специфический запах тухлого молока, который присущ всем иностранцам», да и борода Чарльза кажется ему «грязной».

– То есть он неопрятный вонючка, – рассмеялась Цзяли.

«Какой сюрприз – оказывается, Яньбу умеет шутить. И похоже, отношения у них с Чарльзом и впрямь дружеские».

Она подошла к столу возле кресла мужа, привлеченная выражением его лица.

Их улыбающиеся глаза наконец встретились, и на этот раз Яньбу не отвел взгляда. Они оба поняли, что это самый интимный момент в их браке. Будет ли продолжение?

Да, похоже на то.

– Уже поздно. Пойдем! – Яньбу протянул жене руку.

Цзяли последовала за ним из кабинета в спальню, и сердце ее учащенно забилось. После свадьбы они спали в разных комнатах.

Яньбу направился прямо к кровати и сел, но Цзяли в нерешительности застыла у двери. Он загадочно посмотрел на супругу.

– Что такое? – спросила она, стараясь говорить непринужденно.

Муж неловко вздрогнул:

– Ты не поверишь, почему мне позволили поехать домой.

– Расскажи!

– Директор Цзо был в отъезде, и сегодня, после возвращения, – Яньбу запнулся, а потом робко продолжил, избегая ее взгляда, – он послал за мной. Поздравил меня с законным браком… – Яньбу сделал паузу и улыбнулся. – Сказал много приятного о тебе и твоей семье, о том, как он всегда восхищался ученостью твоего отца и им самим, а еще… – Яньбу вскинул голову, – предупредил, как непросто быть мужем женщины хакка. «Женщины хакка крепкие, как железо, и не зря им не бинтуют ноги» – вот его слова.

Цзяли покраснела:

– Так вы, стало быть, обсуждали мои ноги?

Голос мужа стал еще загадочнее.

– Я думал, что на этом все, но после обеда, в середине урока, получил от директора вот это… – Он спрыгнул с кровати, потянулся к своей сумке и что-то оттуда достал. – Прочти сама!

Это оказалась короткая записка, написанная причудливой каллиграфией:

Я вижу на Вашем лице неисполненное желание и явные признаки того, что женская сила инь и мужская ян не примирились. Физическая близость в браке жизненно важна как для здоровья, так и для достижения гармонии. Это Ваш священный долг – продолжить род, произведя на свет наследника. Я даю Вам дополнительный отпуск на пять дней, чтобы Вы отправились домой и все уладили. Сделайте это без промедления!

Видя, как изменилось лицо жены, Яньбу пожалел, что показал ей записку. А он-то в простоте душевной счел это подходящим аргументом, чтобы доказать свою правоту.

– Вмешивается не в свое дело, старый дурак! – воскликнула Цзяли, а затем, подняв глаза, спросила: – Откуда директор Цзо узнал?

В голосе ее прозвучало разочарование. Как жаль! Она-то решила, что они сблизились, но эта писанина разрушила чары.

– Понятия не имею. – Муж избегал ее взгляда. – Странно, не правда ли?

– Должно быть, ты сам рассказал!

– Ничего подобного! – возмутился Яньбу, повышая голос. – Если уж на то пошло, я нарисовал картину домашнего счастья, и директор Цзо пожелал мне много сыновей и внуков… – Он осекся, как от удара, а затем, опустив голову, продолжил приглушенным голосом: – Нашего директора многие считают эксцентричным. Говорят, будто он умеет предсказывать судьбу. Он из того поколения, которое больше всего печется о детях.

– Как они смеют указывать нам, что делать?! – возмущенно воскликнула Цзяли, стараясь скрыть смущение.

– Они старше, и у них добрые намерения, – пробормотал муж, сделав ударение на «них».

– Но это никого не касается!

– Это не моя вина. Клянусь, я не сказал ни слова. – Голос мужа звучал печально, но без тени обиды, хотя Цзяли остро почувствовала его горечь.

Супруги переглянулись.

– То есть, я так понимаю, между нами никогда ничего не будет? – тихо прошептал Яньбу, смирившись со своей участью.

Опустив глаза, Цзяли быстро проговорила:

– Ничего не будет, если ты не попытаешься…

– Я пытался, – он сглотнул, – но ты была не готова.

– Ты не ответил на двустишие, которое я сочинила в нашу первую брачную ночь… – запротестовала она слабым голосом.

* * *

Позже они спали в разных комнатах – Цзяли в супружеской постели, а Яньбу на длинной скамье в своем кабинете. Цзяли изучала резьбу по дереву на спинке кровати – утки-мандаринки с переплетенными шеями, традиционный символ супружеской любви, – и вспоминала их разговор. Она недоумевала, почему муж так упрямо отказывался сочинять стихотворение. Судя по их переписке, он легко мог бы. Правда, Яньбу не так искусен, как Цзяли, но раньше она никогда этого не подчеркивала и, напротив, всячески его подбадривала. Почему же он сейчас вдруг заупрямился? Может, хочет этим что-то сказать?

Ее дыхание участилось, когда она услышала тяжелый вздох из соседней комнаты. Но после короткой паузы вновь воцарилась тишина. Цзяли медленно и осторожно выдохнула. Перевернувшись на спину, она снова уставилась на уток-мандаринок. Как одиноко ей было после отъезда У Фан в Японию: не с кем поговорить, не с кем переодеться в мужскую одежду и отправиться кататься верхом. А потом произошел тот несчастный случай с отцом, Яньбу спас его, и… она и сама до сих пор не могла поверить, как быстро согласилась на брак. Благодарность сыграла большую роль, это правда, хотя, признавалась себе Цзяли, скука и одиночество тоже повлияли на ее решение. В отсутствие У Фан образовалась огромная дыра.

Она вздохнула и закрыла глаза, но теперь вспомнила, о чем говорили ее родители в ночь после помолвки, думая, что дочь спит.

«Я рада, что Цзяли наконец-то образумилась, – с энтузиазмом сказала мать. – Помнишь обещание, которое она дала У Фан?»

«Да разве такое забудешь? – рассмеялся отец. – Она поклялась, что никогда не выйдет замуж… а потом, в качестве уступки нам, добавила, что если все-таки и выйдет, то лишь при условии, что жених сможет сравниться с ней в искусстве стихосложения!»

«Цзяли была уверена, что такого мужчины просто не существует на свете! Это была идея У Фан, я даже не сомневаюсь!»

«Да уж, эта парочка совсем не похожа на других девушек».

«Это ты ее так воспитал, вот и пожинай теперь плоды! – ехидно заметила мать. – Цзяли возомнила себя особенной!»

«Но наша дочь и впрямь особенная! С какой стати ей было соглашаться на первого подвернувшегося жениха?»

«Ох, мама и папа!» Цзяли заснула под звучавшие в ее голове голоса заботливых родителей, и сны ее были полны прекрасных стихов.

* * *

Весь следующий день Яньбу провел вне дома, встречаясь со старыми друзьями, а вечер – в обществе матери и вернулся только после ужина. Сославшись на жажду, он попросил чаю. Но, взяв чашку, вдруг ахнул и уронил ее.

– В чем дело? – спросила Цзяли, и муж показал ей травмированный палец. – Когда это ты успел пораниться? И где?

Яньбу покраснел и рассказал, как было дело: на следующее утро после свадьбы он специально порезал большой палец ножом до крови, а потом промокнул его носовым платком. Тогда он не придал этому значения, и рана вроде бы затянулась, но сегодня, стоило лишь зацепиться за какую-то щепку, она снова начала кровоточить.

– Но зачем же было резать палец?

– Разве ты не понимаешь? – Его голос стал нежным. – В наши дни молодожены часто так поступают. Некоторые коллеги делали то же самое в первую брачную ночь, если их супруги еще не были готовы… к близости. Капаешь на носовой платок кровью, а затем… – Он замолчал, опустив глаза.

– Что затем? – безжалостно спросила она, не воздав должного его такту.

– Ну же, Цзяли, не притворяйся, будто бы ты не знаешь!

Цзяли покраснела: конечно же, она знала. На следующее утро после свадьбы нужно предъявить окровавленный платок в качестве неопровержимого доказательства девственности невесты и того, что теперь ее лишили невинности. Показав жене порез на большом пальце, Яньбу надеялся заслужить таким образом ее похвалу, но какое там – это ведь был один из обычаев, против которых Цзяли с У Фан всегда так яростно протестовали. Ну почему проверяют исключительно чистоту вступающей в брак женщины? Да еще таким унизительным способом!

Некоторое время оба ничего не говорили, а затем Цзяли прервала молчание:

– И ты туда же, да?

– Э-э-э… – Видя явное возмущение жены, бедняга не мог подобрать слов.

– Показал его матери?

– Ну…

Она нетерпеливо взмахнула рукой. И так все ясно, можно было даже не спрашивать.

– А что ты сделал с ним потом?

– С платком? – Яньбу медленно потер большой палец, не глядя на Цзяли. – Мне было так стыдно, что я его выбросил…

– Ох… – Она удивилась и, кажется, внезапно перестала злиться. – А что ж ты раньше молчал? Надо было показать мне… – сказала она ласково. – Порез, я имею в виду. Я бы обработала рану…

Их взгляды встретились.

– Подожди здесь, – велела она.

Цзяли аккуратно разложила в маленькой комнатке сухие травы, приготовленные Ланьлань. Ее отец был знаменитым травником и поэтом. Все в городе знали, что его единственная дочь и сама была целительницей. Хотя Цзяли совсем недавно вышла замуж, она уже успела вылечить нескольких служанок в доме Янь.

Она неторопливо выбирала травы. Образ мужа со склоненной головой не покидал ее. Забота Яньбу и его смирение тронули сердце Цзяли. Порез ерундовый, но это было сделано ради нее. Теплое чувство усилилось, когда она вернулась в кабинет с подносом трав.

Яньбу почуял сильный аромат, и глаза его загорелись огнем.

– Сиди спокойно, – велела она, и муж повиновался.

Цзяли наклонилась вперед, осмотрела его большой палец и негромко проворковала:

– Как я и предполагала, заражение и воспаление. Вот почему он все еще болит…

– Болит немного… – кивнул Яньбу.

– Не волнуйся, – улыбнулась Цзяли, – я тебе помогу.

Она перевязала ему рану. Сейчас, с убранными назад волосами и закатанными рукавами, она являла собой образ преданности.

– Сестрица…

– Не называй меня так, – пробормотала Цзяли, не сводя глаз с большого пальца мужа.

– А как же тогда к тебе обращаться?

– Разумеется, по имени. – Она слегка покраснела.

– Цзяли, моя Цзяли. – Голос Яньбу стал нежным и настойчивым. А затем она услышала кое-что знакомое. – Отбросив веер, я танцую с мечом сверкающим под светом…

– …белым, – закончила Цзяли.

Не самое изысканное из ее сочинений, это двустишие о луне и звездах было одним из самых ранних, которые она написала для Яньбу. Цзяли тронуло, что муж его запомнил.

– К окну склонившись, слышу я твои посланья, что принесли мне птицы на рассвете. Цзяли, я могу прочесть их все, каждое из стихотворений, которые ты мне прислала…

Она распрямилась и уронила руки, пропахшие травами. Ее сверкающие глаза встретились с его глазами.

– Я тоже помню все твои. Сколь отрадно в глубине бездонной эхо чувств своих мне обрести…

Из скромности, как ей показалось, он поспешно перебил ее, прошептав:

– У меня есть для тебя еще несколько строчек.

– Правда?

Цзяли затаила дыхание. Еще мгновение назад она решила отказаться от этой идеи со стихами: пусть они взлетают, легко паря над головой, словно сгоревшая бумага, которую жгут во время праздника Цинмин[19] в качестве подношения почившим предкам. И тут вдруг наконец… Выходит, Яньбу просто дразнил ее? Раньше он никогда так не поступал. О, сколь часто она мечтала, как будет слагать стихи вместе с возлюбленным.

– Я хочу стать циновкой, на которой ты спишь… – загадочно начал он.

«О, но это же не…» – Цзяли была ошеломлена.

А Яньбу между тем продолжил:

– Или мягким шелковым одеялом, укрывающим тебя от ветра и холода…

Нет, это не новое двустишие, как Цзяли надеялась, но слова танцуют в воздухе, каждое из них поражает, ласкает, дразнит. Она вспомнила, как любит это стихотворение, как не раз представляла описанную там интимную атмосферу.

– Ни один человек в мире не видел подобного зрелища…

– Ни одно удовольствие не сравнится с сегодняшним вечером… – прошептала она.

– Пожалуйста, Цзяли. Сделай меня самым счастливым человеком на свете!

Нет, дело тут было не в одних стихах.

Ах, если бы Яньбу только знал. В глубине ее души зародилась искра, этакий зуд, который не давал покоя с самой первой брачной ночи. Цзяли отвела взгляд, но вид покрывала с красной шелковой вышивкой в виде дракона и феникса[20] лишь разжег эту искру.

И тут она снова услышала свое имя.

– Цзяли! Я бы хотел, чтобы ты снова надела это… – Яньбу держал в руке верх от свадебного наряда.

Когда он успел его взять? Цзяли вспомнила рассказ Ланьлань о том, как перед отъездом из дома муж зарывался лицом в эту деталь ее туалета. Цзяли закрыла глаза, сама себе удивляясь, но этот жест Яньбу не только не оттолкнул ее, но, напротив, она ощутила возбуждение!

– Ты действительно этого хочешь? – прошептала Цзяли.

– Пожалуйста, прошу тебя…

Она начала расстегивать пуговицы на халате мужа, движения ее были медленными и продуманными, а Яньбу даже не подозревал, что точно такая же просьба уже звучала в этой комнате, и Цзяли вспоминаются сейчас слова, настойчивым тоном сказанные У Фан. Яньбу задрожал от прикосновения кончиков пальцев: они все еще пахли травами, которыми жена лечила его.

Цзяли осталась в одном белье и потянулась за скомканным верхом от свадебного наряда, но, вместо того чтобы отдать его ей, Яньбу наклонил голову, и его глаза безмолвно взмолились о чем-то. О чем именно, догадаться было нетрудно.

Она скользнула в постель под стук сердца, напоминающий удары барабана. Оказавшись под одеялом, быстро и ловко разделась догола. Но, как ни странно, Цзяли почувствовала себя не слабой и уязвимой, а смелой и непобедимой. А вместе с дерзостью нарастало и нетерпение. Меньше всего ей хотелось сейчас натягивать холодный верх свадебного наряда на мягкую, нежную кожу, на грудь, взывавшую к вниманию супруга.

– Прикоснись ко мне, – нетерпеливо прошептала она.

И Яньбу, потрясенный и восхищенный, осторожно приподнял краешек одеяла и неуверенно положил руку на теплый гладкий живот, быстро поднимающийся и опускающийся в такт учащенному дыханию.

Цзяли закрыла глаза, и тут откуда-то издалека вдруг пришла мысль: «А что бы сказала У Фан?»

Но рука Яньбу уже начала нежно поглаживать живот, и Цзяли ощутила, как внутри вновь разгорается пламя. Она не могла больше ждать. К черту стихи!

И Цзяли решительно пробормотала:

– Раздевайся и иди ко мне!

Ее правый сосок мгновенно напрягся от прикосновения холодной дрожащей руки супруга. Несколько крупиц травяного снадобья, которое она нанесла на большой палец Яньбу, попали на грудь, напоминая о его жертве. Желание, пульсируя, распространилось по телу. Цзяли вся горела. Она обняла мужа, притягивая к себе, ощущая всю тяжесть его веса, словно обещание, которое она скрепляет поцелуем. Цзяли всегда стремилась к новым ощущениям и сейчас понимала, что это новое наслаждение будет необыкновенным: от этого зависит счастье всей ее будущей жизни. Сейчас, широко раздвинув ноги, она открывается мужу и новому волнующему миру.

Цзяли даже не представляла возможности своего тела, как и то, что в нем остались глубины, до которых Яньбу не может добраться. Боль была не похожа на ту, которой она боялась, и молодая женщина согнула колени, подстраиваясь под мужа, втягивая его еще глубже, до самого центра своего существа. Но знает ли он, знает ли он, знает ли он? Не совсем… но уже почти… ох, как близко и в то же время как далеко… Яньбу никогда не доберется туда… Хотя Цзяли понятия не имела, куда «туда», но молила его проникнуть глубже, молила глазами, руками, бедрами. Он становился все грубее, однако не мог войти глубже, к ее полному разочарованию.

И тут, когда она шептала про себя: «Только не останавливайся, пожалуйста, только не останавливайся», он вдруг остановился. Струйка жидкости между ее ног была теплой, густой и липкой. Теперь вес партнера показался Цзяли непосильной ношей, и она отстранилась.

Яньбу ласково улыбнулся ей, но Цзяли отвела глаза. Никак не получалось отделаться от ощущения, что муж использовал ее исключительно для своего удовольствия. В конце концов, она ведь всего лишь жена…