– Выпейте лекарство, господин Ча, и тогда получите мой суп, – настаивала Юэюэ.

Ему пришлось снова проглотить отвратительную травяную смесь. Как бы ни был горек отвар, Чарльз знал: он помогает. А яичный суп Юэюэ служил мощным стимулом: благоухающий имбирем и помидорами, с золотистыми полосками яиц сверху – просто пальчики оближешь.

Он одним глотком выпил лекарство.

– Теперь давай сюда свой суп.

Юэюэ ухмыльнулась:

– Вы знаете, как сложно сейчас достать яйца, господин Ча? Это просто чудо, что они у нас есть.

– То, что я вообще жив, уже чудо. Но ты, Ланьлань, госпожа У и госпожа Шэнь – вы все словно богини. И признаться, я уже больше не удивляюсь тому, на что вы способны.

– Ну вот, опять вы за свое, господин Ча, – засмеялась девочка. – Губы у вас в меду, как заметила госпожа У.

– А что еще она про меня говорила?

– Много чего, но я вам не скажу.

– Хорошего, надеюсь? – (Юэюэ улыбнулась.) – А госпожа Шэнь?

– А что госпожа Шэнь?

– Она что-нибудь говорила обо мне?

– А как же! Между прочим, она только что к вам приходила.

– Правда?

– Вы спали, но… – Юэюэ снова улыбнулась, на этот раз лукаво, – она немного постояла рядом.

Чарльз попросил девочку позвать У Фан. Он хотел, чтобы та увидела, насколько ему лучше. Должно быть, это уже третий день их пребывания в доме У – подруги ради него отложили отъезд в деревню Дин, – и Чарльз не хотел, чтобы они задерживались в Фуди дольше необходимого.

В любой момент Ли Цзянь мог вернуться и их найти. Или, не дай бог, ямынь прознает, где они прячутся. Чарльз беспокоился не за себя, а за женщин. Он иностранец, его легко отпустят: европейцы в Китае, какие бы проступки ни совершили, обычно отделывались легким испугом, защищенные положениями договоров, подписанных после Опиумных войн. Но вот женщины заплатят высокую цену, в особенности У Фан, которой не стоит рассчитывать на снисхождение властей. Ее отдадут под суд за государственную измену и, если признают виновной – что казалось весьма вероятным, – сурово накажут. Чарльз в этом не сомневался. Еще летом в соседней провинции публично казнили известную феминистку, одну из немногих сокурсниц У Фан в Японии: молодую женщину ложно обвинили в покушении на убийство и обезглавили. Это вызвало огромный общественный резонанс, но маньчжуры в содеянном не раскаялись.

* * *

Ожидая У Фан, Чарльз любовался видом на озеро, который открывался из окна. Солнце клонилось к закату, и, глядя на водную гладь, Чарльз вспоминал тот день, когда они с Яньбу вышли в море. Для Чарльза Яньбу не умер. Возможно, именно поэтому Чарльз еще не оплакивал его. Весть о смерти Яньбу казалась нереальной. Вот-вот он появится, живой и невредимый. Хороший, красивый молодой человек, но, как ни крути, все-таки мужчина. Итак, Чарльз выбрал ее, Цзяли. Пока между ними не было ничего, кроме поцелуев, однако чувство вины в Чарльзе все равно засело глубоко, как заноза. И вновь его поразила смелость, с которой эти две женщины сами вершили свои судьбы.

Вот что значит быть любимым, всецело и бесстрашно, такими отважными сердцами!

Что сказал бы Яньбу, увидев Чарльза с Цзяли? Чарльз закрыл глаза и мысленно взмолился о прощении: «Я правда люблю вас обоих». Как будто это хоть в какой-то степени умаляло его вину.

Цзяли не нравилось, когда он цитировал эти слова. Дни романтических стихов закончились, настаивала она, слова без действий подобны пустым сердцам.

На столе лежали бумага и перо: должно быть, их оставила всегда предусмотрительная У Фан, эта необыкновенная женщина, его спасительница. В великом круговороте событий она была подобна Будде, всевидящая и всепрощающая. Но она тоже всего лишь человек из плоти и крови, и ей присущи слабости. Чарльз прочитал это в ее глазах, когда У Фан наблюдала, как он обнимает Цзяли.

Как ужасна и беспощадна любовь.

Что там говорила ему Юэюэ? Она видела в городе иностранцев? Бомбежки прекратились – значит ли это, что китайцы проиграли войну?

Чарльз с некоторым усилием наклонился, чтобы взять бумагу и перо. Нужно написать Полу. Юэюэ сможет передать записку. Пол захочет узнать, что случилось с его соотечественником.