Чарльз мчался во весь опор. Уличные сцены, мелькавшие тут и там, завораживали – возможно, даже сильнее обычного в предчувствии трагических событий, которые надвигались на город. В мерцающем свете свечей виднелись сосредоточенные лица: старушка, чья жизнь читалась в морщинах, молилась перед статуей Гуаньинь[62], а ее маленький внук с довольным видом беззаботно щелкал семечки; оборванный нищий с котомкой за плечами шел неторопливо, бдительный и спокойный. Поймав собственное отражение в витрине, Чарльз замер. Лицо, смотревшее на него, сначала показалось чужим. Затем он осознал: прохожие не пялятся на него, как обычно бывает, когда в городе появляется «заморский дьявол». Он дотронулся до лица – свое. Все дело, конечно, в манерах. Он больше не ведет себя как чужак.

Он растворялся среди них.

Что-то похожее на страх сжало ему грудь. Он не боялся опасностей – ни горных вершин, ни бурных рек. Но этот страх был новым.

Теперь Чарльз понимал всю серьезность предупреждения Пола. Примкнув к этим женщинам, он отвернулся от своих. Сблизившись с Цзяли, рисковал потерять себя. Компромисс невозможен. Но, даже готовый стерпеть презрение соплеменников, вынесет ли он позор, который падет на ее голову? В китайской культуре, которую Чарльз якобы знал, целомудрие женщины ценилось превыше всего. Сможет ли Цзяли, такая смелая и свободная, это пережить?

Но радость от встречи с ней…

Вертикальные шелковые вывески хлопали по обеим сторонам узкой улицы, словно приветствуя Чарльза, как генерала на смотре. «Путь в десять тысяч ли начинается с первого шага», «Три поколения счастья и здоровья», «Зал ста вкусов» – банальные товары были замаскированы грубыми попытками придать им изящества, так не похожими на утонченные стихи Цзяли.

Переписывая ее строки, Чарльз наслаждался лишь внешней красотой: изящными линиями иероглифов, плавными движениями кисти, ароматом туши, ритмом стиха. Но теперь, зная, что их сочинила Цзяли, он чувствовал возникшую между ними особую близость.

– Известны земле перекрестки и слезы… – прошептал он строчку, которой научился у Цзяли, и вдруг явственно ощутил ее запах, услышал голос, увидел перед собой дорогое лицо.

Волна подавленного желания, силы почти тошнотворной, овладела Чарльзом, и голова у него закружилась. Тело вспомнило прикосновение ее губ – тот поцелуй! Как их взгляды встретились, дыхания смешались, какое у нее было при этом лицо – сияющее и бесстрашное. Ну до чего же отважная женщина… Чарльз весь дрожал от возбуждения и страха за Цзяли. Но при этом отчетливо осознавал: он любит ее. Как ужасна эта любовь! Как эгоистична! Яньбу уже отброшен в сторону, если не забыт вовсе. У Фан тоже принесена в жертву, хотя и добровольно. Ее любовь к Цзяли куда сильнее, чем его собственная. Но Цзяли выбрала его.

Она попирает других во имя своей любви. А куда идет Цзяли – туда следует и Чарльз.

Он ничего не может с этим поделать.

* * *

Чарльз настиг Ли Цзяня перед храмом Земли, на пустынной улице, ведущей к резиденции губернатора. Лишь какой-то старик с посохом ковылял по дороге. Ли Цзянь, восседая на коне, наклонился и рявкнул, чтобы тот убрался с пути. Когда старик замешкался, Ли Цзянь поднял хлыст и выругался.

– Не смей! – крикнул Чарльз, подскакав ближе.

– Таракан, уползай немедленно! – выкрикнул Ли Цзянь. А затем повернулся к Чарльзу, щелкнул хлыстом и резко бросил: – Ты еще здесь? Я думал, твоя братия уже покинула Фуди! – Он прищурился, рассматривая «заморского дьявола».

– Я остался, потому что знаю: здесь есть друзья, на которых можно положиться.

– Это женщины тебя прислали?

– Меня никто не посылал. Я явился, чтобы вразумить тебя. Я думал, ты симпатизируешь У Фан. Почему ты не хочешь ей помочь?

– Я бы с радостью. Более того, я ведь сам предложил помощь. Теперь все зависит от Цзяли.

– Каким образом? – уточнил Чарльз, хотя и догадывался, что услышит в ответ.

– Вообще-то, это деликатный вопрос, он касается лишь меня и Цзяли, – усмехнулся Ли Цзянь. – Но, раз уж ты выступаешь посредником, так и быть, поясню. Все дело в стихах.

– В стихах, которые ты писал от имени Яньбу?

– Она тебе рассказала? Хорошо, это упрощает дело. Их брак с самого начала был лишь формальностью. Она никогда не любила Яньбу, а он ее обманул. И теперь я просто предложил Цзяли пересмотреть свои чувства, раз уж правда открылась.

– В тот момент, когда она на сносях, а ее муж на войне? Нашел время, нечего сказать!

Черт возьми, Чарльз вполне мог бы переадресовать этот упрек себе!

– Яньбу сам виноват.

– Ли Цзянь, да любая женщина в Фуди была бы рада стать твоей, почему ты выбрал Цзяли?

Ли Цзянь сглотнул, и его голос внезапно охрип.

– Никогда в жизни я не чувствовал… Да какое тебе дело, Чарльз?

– Она ведь жена твоего старого друга.

Что-то в голосе Чарльза задело губернаторского сына. Дремавшее в глубине души подозрение вспыхнуло, лицо Ли Цзяня исказилось.

– Ты, никак, читаешь мне проповеди, дьявол?

– Прошу прощения?

– Дьявол, дьявол, дьявол! – взревел Ли Цзянь. – Ты всегда был дьяволом, им и останешься, сколько бы стихов у меня ни крал, чтобы произвести на нее впечатление. Думаешь, я не вижу твоих уловок? Когда мы уже пользовались палочками, ты еще плевался шерстью буйволов, которых жрал сырыми! Цзяли не для тебя, обезьяна заморская. Как ты смеешь жаждать мою женщину?

Чарльз рванул вперед. Но его конь, не столь отважный, резко остановился перед Ли Цзянем, едва не сбросив седока. Ли Цзянь ловко осадил своего скакуна и рассмеялся:

– Возвращайся к Цзяли, Чарльз, стань добрым вестником. Вели ей готовиться к моему приходу. Я не заставлю себя ждать. А потом беги прочь, пока я не вызвал стражу. Твоя страна нападает на нас, так что не жди пощады!

Чарльз как одержимый помчался обратно по пустым переулкам. Люди ругались и отпрыгивали в сторону, но он не сбавлял ходу. Разумеется, он не собирался передавать Цзяли слова Ли Цзяня, но должен был предупредить женщин – в любой момент этот мерзавец мог их нагнать.

Внезапно яркая вспышка пронзила темнеющее небо над морем и тут же исчезла. В наступившей тишине перед глазами Чарльза промелькнуло воспоминание: вот они с Яньбу на корабле во время учебных стрельб. Когда прозвучал сигнал к залпу, Яньбу отвернулся и ничего не заметил. Чарльз вскочил и изо всех сил оттолкнул Яньбу в сторону. Тот все равно получил ранение, но поступок Чарльза, возможно, спас ему жизнь.

То были лишь учения – и все же Яньбу умудрился пострадать. Как он выживет в настоящем бою? Это же сущее безумие – отправить его на военный корабль! Яньбу прекрасный человек, однако солдат из него никудышный.

«Будет жаль, если Яньбу погибнет», – с горечью подумал Чарльз, а затем осознал, что беспокоится за него, причем очень сильно.

Не так, как за Цзяли, конечно, тут совсем другое. Дружба, братство? Чарльз не мог назвать это чувство, но оно было искренним и почти столь же глубоким, как и его чувства к Цзяли.

«Я никогда ни к кому не испытывал ничего подобного», – всплыли в памяти слова, которые Яньбу произнес в храме. Чарльз тогда счел их излишне сентиментальными, однако сейчас был вынужден признать правоту китайца.

«Как же это верно. Но как такое возможно?»

Может, причина в его любви к китайской культуре? Или все дело в том, что жизнь Яньбу сейчас в опасности? Эта… близость (как ни крути, а другого слова не подобрать, хотя сама мысль о близости и кажется абсурдной) – связана ли она с тем, что Чарльз влюблен в его жену?

Нет, тут нет ничего плотского, в этом Чарльз был уверен. Любая мысль о физической близости лишь оскверняет это чувство. Оно выше телесного, чистое и возвышенное.

Это любовь.

Можно ли любить одновременно и мужа, и жену? Будет ли любовь к одному предательством по отношению к другому? Чарльз совершенно запутался.

Он понимал, что оба они – и Цзяли, и Яньбу – любят его страстно и безоговорочно. И даже гордился этим: такой бесценный подарок судьбы редко кому достается. Но, держа в руках два сердца, Чарльз не знал покоя.

Еще одна вспышка рассекла небо. Затем раздался страшный грохот. Снаряд упал невдалеке, и конь поднялся на дыбы.

Теперь Чарльз понял: эти вспышки – начало бомбардировки. Оттуда, где он сейчас находился, ему открывался вид на весь Фуди. Как и все в училище, он хорошо знал расположение кораблей своей страны в гавани. Залпы доносились со стороны речного устья: их цель – китайские суда у подножия холма.

Взрывы участились. Училище теперь явно в зоне обстрела. Цзяли, к счастью, в безопасности – ее дом вне досягаемости пушек. Ли Цзянь вряд ли рискнет выйти под бомбежку: Чарльз вспомнил, как тот во время экскурсии по военно-морскому училищу вздрагивал от грохота учебных залпов. Так что пока женщинам ничего не угрожает. А вот в училище он может быть полезен. Чарльз рванул туда, хотя какая-то часть его сознания все еще отказывалась верить в происходящее. Корабли англичан стреляют по учебному заведению, которое они сами же и помогали основать, – это все равно что левая рука бьет правую. Он считал взрывы, прислушиваясь к ответным залпам. Китайцы не заставят себя ждать – они готовы дать отпор. Яньбу и другие уже двое суток на кораблях.

От этой мысли Чарльз почувствовал возбуждение. Страха не было. Пока не было.

* * *

Грохот пушек становился все ближе – или это он сам мчался навстречу огню. Чарльз достиг парадного входа в училище как раз в тот момент, когда снаряд с чудовищной силой обрушился на здание. Стекла вылетели, одна стена рухнула прямо у него на глазах. Не сдерживая проклятий, Чарльз привязал коня и бросился в гущу событий, чтобы помочь, все еще недоумевая: почему же молчит китайская сторона? Его лучшие ученики находились там, в гавани; прямо сейчас Яньбу, должно быть, стоит рядом с главнокомандующим, помогая наводить орудия.

Мечась по затемненным коридорам училища, вынося раненых и таская мешки с песком для баррикад, Чарльз споткнулся у двери своего класса о то, что сначала принял за забытый кем-то мешок. Однако в тусклом свете разглядел очертания тела: неужели еще один труп? Чарльз поднес руку к носу молоденького парнишки. Увы, никаких признаков дыхания. Мертв, но еще теплый, не успел остыть. При очередной вспышке Чарльз по бронзовому кресту на груди узнал Шуйшэна. Никакие боги не защитили беднягу – ни христианские, ни его собственные. На мгновение Чарльз застыл, держа тело, ощущая в руках его тяжесть. Затем, тяжело вздохнув, положил его рядом с другими.

«Сэр, а вы слышали историю про эту пагоду?» «А вас мы тоже там видели, сэр. Вы очень быстро бегаете». «Мы защитим вас, сэр».

Чарльз всхлипнул. Сколько лет было парню?

* * *

В подвале без окон, освещенном лишь парой свечей, Чарльз присоединился к изможденным преподавателям. Он должен был отправиться к женщинам, но не мог бросить коллег. Сейчас, когда его соотечественники предприняли атаку, нужно было проявить солидарность с китайцами. К тому же У Фан и Цзяли вполне способны постоять за себя – они отнюдь не робкие девицы, он это знал. Настоящая угроза придет позже, когда на них обрушится вся мощь маньчжуров. Вот тогда-то Чарльз и встанет рядом, чтобы сделать все возможное.

В горле застрял комок, когда он осознал, как восхищается ими обеими.

Директор Цзо, который, закутавшись в одеяло, сидел на полу вместе со своими подчиненными, раздраженно произнес:

– Мне только что передали сообщение от командующего Чжу на корабле. Получен приказ сверху – не стрелять в ответ! Чжу сперва даже решил, что здесь какая-то ошибка, и перепроверил несколько раз: нет, все правильно!

– Даже после того, как они первыми ударили по нам? – спросил преподаватель, сидевший напротив Чарльза. – Но почему?

– Министры ведут переговоры, – ответил директор Цзо.

– Да какие там переговоры? Это же самая настоящая бойня! – вскипел другой учитель, бросив на Чарльза враждебный взгляд.

– Невероятно! – воскликнул первый. – Нас бьют так называемые друзья. Но это не Опиумная война, теперь у нас есть флот. Мы требуем права пролить кровь за свою страну!

– Я же сказал: флот обязан подчиняться приказам двора… – Голос директора звучал слабо и беспомощно, Цзо потерял свою обычную выдержку.

И тут раздался целый хор возмущенных голосов, все заговорили одновременно:

– Но даже если наш флот и бездействует, что с того?

– У училища ведь есть свой собственный корабль. Он готов.

– Даже будучи в меньшинстве, мы можем нанести врагу удар!

– Директор Цзо, пожалуйста, отдайте приказ сами!

У Чарльза внезапно возникло жгучее желание, чтобы китайцы дали англичанам отпор и победили. Он хотел, чтобы его ученики проявили свои умения и отомстили за погибших. Ему стало жаль старика, сидевшего с покрасневшим лицом. Чарльз сделал шаг к директору, желая хоть как-нибудь помочь. Однако слова, брошенные ему вслед, остановили Чарльза:

– Заморский пес!

– Что ты сказал?

Чарльз узнал этого человека: тот самый учитель, который, выпив лишнего на празднике в храме, называл его «дорогим братом» и разглагольствовал о «крепкой мужской дружбе».

Внезапно воцарилась тишина. Директор Цзо поднял голову, его голос дрожал от эмоций:

– Я запрещаю грубо разговаривать с нашим уважаемым заморским коллегой…

Снова раздался грохот.

А затем все поглотила тьма.

* * *

Боль пронзила левую ногу, резко отдалась в бедре. Чарльз открыл глаза. Над ним раскинулся темный купол ночного неба, пронзаемый внезапными вспышками. Словно там, в небесах, какой-то разгневанный бог, возмущенный подлостью, что творилась внизу, яростно рвал черный полог. Чарльз ощущал вибрацию от взрывов, но все звуки вокруг странным образом приглушились. Когда он пошевелился, что-то теплое и липкое вытекло из его левого уха.

Он лежал на носилках, которые несли двое кули. Лао Линь, его слуга, наклонился к нему. Тяжелое одеяло, укрывавшее Чарльза, сильно пахло чесноком – он сразу узнал этот запах. Но как Лао Линь оказался здесь? Чарльз зажмурился, когда новая волна боли пронзила бедро. Слуга что-то говорил, но Чарльз показал на уши.

– Мы… несем вас… в заморскую больницу! – прокричал ему Лао Линь почти в самое ухо.

– Нет. – Чарльз схватил его за руку, притягивая ближе. – Не надо в больницу. Там все равно никого нет, это бесполезно. Лучше к госпоже Шэнь.

У Фан будет там. У Фан – врач. Она спасет его.

* * *

Испуганные кули то и дело роняли носилки при каждом взрыве, что раздавался поблизости. Чарльз умирал от жажды, но, не имея сил попросить воды, лишь стискивал зубы. Кровотечение из левого уха странным образом остановилось, хотя он почти ничего не слышал. Мысль о скорой встрече с Цзяли и У Фан ненадолго его взбодрила. Он цеплялся за эту надежду.

Странно было слышать поврежденным ухом приглушенные крики и плач, ясно видеть разрушения вокруг, хотя зрение затуманивалось от боли и слабости. Заморские виллы разбиты, как рассыпавшиеся пирожные. Китайские гробницы расколоты, словно надкушенные гранаты. Люди разбегаются из разрушенных домов, как муравьи из-под ног великана…

– Наш дом… наш дом! – беззвучно шевелит губами Лао Линь.

Чарльз пытается приподнять голову, но кули не останавливаются. Он успевает лишь мельком увидеть дым, волнами поднимающийся из руин его прежнего жилища.

Вспоминает вещи, что собирал годами: книги (вот их ему особенно жалко); свитки (слава богу, отдал стихи Полу на хранение); веера – подарки благодарных учеников; бинокль, с помощью которого он смотрел с балкона на холмы; фотоаппарат, сохранивший его первые впечатления о Фуди.

Кажется, это было так давно… Надо было, наверное, упаковать пожитки заранее, пока еще была возможность. Но Чарльз, полагая, что скоро вернется, так и не собрался. А теперь все обратилось в пепел.

Чарльз резко отогнал мысли о сгоревшем доме.

«Что пропало, то пропало. Нужно жить дальше. И, – сердце его болезненно сжалось, – по большому счету, это справедливо: потерять дом, а возможно, также ногу и слух, когда моя страна бомбит Китай. Если такова цена и кто-то должен ее заплатить… что ж, пусть это буду я».

У подножия холма, поняв, что теперь они вне зоны обстрела, кули замедлили шаг.

– Скоро придем! – прокричал Лао Линь.

– Воды… воды! – Чарльзу казалось, что он кричит, но слуга услышал лишь слабый стон.

Лао Линь торопил носильщиков, а Чарльз, слабо улыбаясь, смотрел в ночное небо. Сглотнув, он облизал потрескавшиеся губы и взмолился лишь о двух вещах: утолить эту адскую жажду и оказаться рядом с Цзяли. Рядом с покоем.

* * *

Очнувшись, Чарльз почувствовал прохладу. Наконец-то вода: его обливали целые потоки дождя, того самого, знакомого с детства, что наполняет луга сочностью, а реки – хрустальной чистотой. Столько воды… Он опорожнил переполненный мочевой пузырь, но вместо облегчения его пронзила мучительная боль. Он вскрикнул и открыл глаза.

Стоявший перед ним коренастый мужчина пнул его в ногу и плеснул ему в лицо водой из тыквы-горлянки. Увидев, что Чарльз пришел в себя, он бросил горлянку обратно в огромную фарфоровую вазу – такую до боли знакомую, но откуда?

– …заморский дьявол… понял?.. такой же, – доносились до здорового уха Чарльза обрывки фраз.

Мужчина отступил.

Чарльз узнал красный пояс Лао Линя, который тот носил, потому что эта вещь символизировала год его рождения и должна была приносить удачу. Пояс этот никогда не следовало снимать, и Лао Линь, аккуратный холостяк, терпел бесконечные насмешки окружающих из-за въевшейся в него грязи.

Искалеченное тело слуги скрючилось под каким-то неестественным углом. Чарльз в оцепенении уставился на него, а затем, силясь понять, что произошло, перевел взгляд на незнакомца.

– …видел своего пса?.. Так ему и надо… – Мужчина наклонился ближе, и слова обрели четкость. – Расстроился небось? Наверное, он хорошо служил, лизал твою заморскую задницу…

С идеальной точностью Чарльз плюнул ему в лицо.

В ответ на него тут же обрушился град ударов. Он корчился, прикрывая лицо руками, пока чей-то сапог не вонзился в раненую ногу. Чарльз заорал, умоляя о пощаде на китайском языке.

– Так ты знаешь китайский, собака!

– Я не плохой человек, – шептал Чарльз на китайском, слабея. Слова приходили к нему инстинктивно – надо заявить о своей невиновности, – и все же, чтобы искупить вину, которую его страна причинила Китаю, он должен вытерпеть боль.

– Псина!

– Я не плохой человек!

– Ты грязная заморская псина, и одно это уже скверно.

– Я не плохой…

– Мои отец и брат тоже были хорошими людьми. Но их обезглавили в Шаньдуне в угоду дьяволам.

– Я не понимаю…

– Эй, парень, иди-ка сюда!

К ним подоспел какой-то высокий подросток.

– Посторожи его.

И с этими словами мужчина удалился.

* * *

Когда Чарльз снова открыл глаза, мальчик стоял рядом, глядя на него с любопытством, но без злости.

– Я не плохой человек, – слабо повторял Чарльз свою мантру.

Мальчик промолчал.

– Я работаю в военно-морском училище.

Тишина.

– Я не плохой человек…

Тишина.

– Меня зовут Чарльз, а тебя?

– Вы преподаете в школе для девочек, – неожиданно произнес мальчик, и его большие черные глаза, в которых раньше отражались только любопытство и робость, теперь заблестели.

– Откуда ты знаешь? – Чарльз насторожился и попытался сесть, но не вышло, и он снова лег на спину.

– Моя сестра там учится. Она часто говорит о вас.

– Правда?

– Она хвасталась, что вы часто хвалили ее сочинения.

Чарльз облизнул пересохшие губы:

– Твоя сестра такая высокая?

– Да.

– И она умеет вязать?

– Ага. Она связала шаль для одной из своих учительниц…

– Так ты младший брат Юэюэ! Дэи! Я все о тебе знаю! – Чарльз схватил мальчишку за руку и с жаром зашептал: – Где я? Кто эти люди?

– Это губернаторский особняк, но губернатор сбежал, как только начался обстрел. Эти люди ненавидят вас. После начала бомбардировок они стали рыскать в поисках иностранцев. У того человека, который их возглавил, в Юаньдуне убили семью… – Дэи опустил голову.

– Дэи, можешь передать сестре, где я?

Мальчик испуганно попятился:

– Этот человек убьет меня, как он убил вашего слугу.

Чарльз закрыл глаза. Силы покидали его.

– Принесешь мне попить? Хороший мальчик, – пробормотал он.

Дэи налил воду в тыкву-горлянку и поднес ее к губам Чарльза. Затем, услышав какой-то шорох, мальчик ускользнул, унося с собой тыкву.

То погружаясь в сон, то вновь выныривая, Чарльз смутно понял, что на другом конце двора разожгли костер.

Люди сновали туда-сюда, бросали вещи в огонь, смеялись. Так хотелось добраться до огня, до восхитительного тепла, но он не мог пошевелить ни руками, ни тем более ногами, которые, кажется, больше ему не принадлежали. А затем до Чарльза донеслись ароматы еды и вина, и его оставили одного. Труп Лао Линя куда-то оттащили. Кажется, слух Чарльза обострился: он понимал теперь шутки и перебранку у костра. А еще понял, что этим людям нисколько его не жалко. Но, видит Бог, сам он их вовсе не ненавидел. Он испытывал лишь вселенскую печаль.

Каким знакомым стало это ночное небо. Это зодиак? Дома он был бы на краю неба, а здесь – в самом центре, хотя хвост Скорпиона исчезает. Как это будет по-китайски? Цзяли рассказывала ему историю про влюбленных, которые превратились в две звезды.

Теперь, когда Чарльз умирает, ему нужна именно она, эта женщина, ее тело и душа. Ее гладкое круглое лицо и миндалевидные глаза, ее прекрасный живот, ее огромное, нежное, сочувствующее сердце.

Звезды скользнули ему навстречу. Осталось лишь нестерпимое желание. И холод.

Звезды уплывали вдаль, и его глаза окончательно закрылись. Чарльз провалился в беспамятство: оно навалилось быстро, но нельзя сказать, чтобы было неприятно, ибо даровало ему отрешенность, почти облегчение.