Расставание с сыном так потрясло госпожу Янь, что, когда она появилась утром из спальни, под глазами у нее были темные круги, а из обычно безупречного тугого пучка выбивались седые пряди. И тем не менее она с мрачной решимостью подняла весь дом на ноги. «Несчастья и испытания – удел вдовы, – говорила она себе, – и пусть никто не забывает, что госпожа Янь лишь расцветает в невзгодах». Серьезная опасность, нависшая над сыном, давила на грудь, как гора Тайшань[58], но, несмотря на горе, она знала, что делать. Велела запереть большие ворота от любопытных соседей. Лично проверила, как упакованы шелка, нефрит и драгоценности. После нападения чужеземцев наверняка начнется хаос, и она должна была убедиться, что имущество семьи Янь в безопасности.

Но затем, несмотря на все богатства вокруг, на нее вдруг навалилось глубокое опустошение. Закончив дела, старуха укрылась в кабинете покойного мужа, где свернулась в скрипучем кресле, грызя ногти.

Она позвала Ван Ма и с тревогой осведомилась:

– Все надежно заперто?

– Да, госпожа, все в порядке.

– Мне кажется, я что-то забыла… что-то важное.

Верная служанка, много лет знавшая свою хозяйку, нашла нужные слова, успокаивая ее тихим голосом:

– Госпожа не должна бояться. Госпожа благочестива и верна – Будда непременно вернет молодого хозяина домой целым и невредимым.

– Бедный мой мальчик! – Госпожа Янь разрыдалась, охваченная дурным предчувствием. В голове звучало проклятие второй наложницы, родной матери Яньбу: «Ты должна мне жизнь, ты украла моего ребенка!»

Воздух в кабинете вдруг стал разреженным. Теперь вдова жалела, что пришла сюда: эта комната когда-то символизировала угнетение, и она так боролась, чтобы стать хозяйкой своей судьбы. Здесь витал ужас: слишком много призраков обитало в этих стенах. Но это было ее прошлое, без которого она – ничто. А Яньбу – ее будущее. И теперь это будущее висело на волоске.

* * *

Далеко не каждый день свекровь заходила в спальню Цзяли. И уж тем более редко на ее лице появлялось выражение, хотя бы отдаленно напоминающее участие. Правда, по мере приближения родов госпожа Янь донимала невестку меньше, но все же сейчас, увидев высокую худую старуху, слегка сгорбленную и потерянную, Цзяли приподнялась в постели:

– С вами все в порядке, матушка?

– Я пришла проведать тебя.

– Позвать Ланьлань, чтобы приготовила чай?

– Нет, не беспокойся. Мне ничего не нужно.

Госпожа Янь опустилась на край постели, и ее взгляд остановился на руках Цзяли, лежащих на выступающем животе под одеялом. Заговорив вновь, она, казалось, обращалась к нему:

– Как ты себя чувствуешь?

– Беспокойно.

– Живот не болит?

– Нет.

– А разве не должен на таком сроке?

– Нет.

– Уверена?

– Да. У Фан так сказала. – Цзяли вдруг осознала, что ее свекровь еще менее опытна в этих вопросах, ведь она сама никогда не рожала. – Беременность протекает просто идеально, У Фан даже пошутила, что… – Она замолчала, задыхаясь от внезапно нахлынувшего чувства утраты.

– У Фан не было здесь в последние дни, да?

– Она… уехала.

– Куда уехала? Она же только что вернулась из Пекина?

– Да.

– Так где же она?

– Не знаю.

– Что случилось?

– Мы… поссорились.

– И она просто ушла?

Цзяли отвела взгляд:

– Я сказала ей такие вещи, после которых… думаю, она больше не вернется.

Госпожа Янь устроилась на кровати поудобнее и протянула руку, чтобы поправить прическу, только сейчас заметив выбившиеся пряди. Затем она вздохнула и с выражением, почти похожим на нежность, наклонилась ближе к невестке:

– Рано или поздно ты поймешь правду.

– Какую правду?

– Никому нельзя доверять. Я в свое время тоже доверилась подруге, и это стало самой большой ошибкой в моей жизни.

– Какой подруге? – спросила Цзяли, хотя уже догадывалась, о ком идет речь.

– Первой наложнице.

– Но я думала, что…

– Когда я только вошла в семью Янь, мы были неразлучны, как человек и его тень. Я искренне считала ее своей лучшей подругой. Как же я была наивна.

– Но между мной и У Фан… все обстоит не так.

– Думаешь, ты особенная, да? Не обольщайся. Я тоже была уверена, что близкая подруга меня не обманет. О, как же я доверяла этой женщине! Я рассуждала так: раз уж мы обе наложницы, нам не нужно враждовать, как прочим, мы будем совсем другими. – Свекровь издала горький смешок. – Как же я ошибалась! Она оказалась двуличной, коварной обманщицей и напала на меня, вонзив в спину сразу три ножа, а я ничего не замечала, пока не стало слишком поздно.

– Нет-нет-нет. – Цзяли яростно замотала головой. – У Фан никогда меня не предаст…

Она замолчала: а разве то, что сделала У Фан, отправив прочь Чарльза, не было предательством?

Свекровь поймала ее взгляд и кивнула:

– Ты абсолютно уверена? Из-за чего вы поссорились?

– Мы… Она… – Цзяли запнулась. Как бы больно ей ни было, она ни за что не станет делиться со свекровью тем, что произошло между ней и У Фан.

Госпожа Янь усмехнулась:

– Тебе не обязательно рассказывать, но как У Фан могла оставить тебя одну, когда ты больше всего в ней нуждаешься? Если это не предательство, то что же тогда?

– На самом деле все обстоит не так, – слабо возразила Цзяли. Ей было мучительно осознавать, что ее жалеет свекровь.

– Ты не узнаешь, кому можно доверять, пока не настанет момент. Если У Фан обиделась и сбежала от тебя из-за пары резких слов, как ты можешь рассчитывать на нее в действительно важных вещах? Никому не доверяй, дорогая. Особенно женщинам – они твои злейшие враги.

– Но вы ведь тоже женщина.

– Я не просто женщина. Я твоя свекровь. Ты носишь под сердцем моего внука. – Старуха протянула длинный палец к животу невестки. – Ты даже не представляешь, как горячо я молюсь за тебя.

Холодная дрожь пробежала по телу Цзяли, и она отстранилась.

Свекровь не обратила внимания и удовлетворенно кивнула:

– А ты ведь знаешь: боги всегда слышат мои молитвы.

Цзяли резко откинула одеяло и села.

– Нет, – твердо сказала она, – не молитесь за меня, не надо!

* * *

Флаги всех наций вяло колышутся на крыше больницы под легким ветерком. Глядя на них, У Фан вспоминает тот день, когда их подняли впервые. Больница, финансируемая за счет пожертвований китайских и иностранных благотворителей, начала работу задолго до ее возвращения в Фуди, но официальная церемония открытия состоялась позже. Доктор Джонсон, худощавый бородатый шотландец, на ломаном китайском объявил название – «Фуминь Июань», «Больница во благо народа», – а затем загрохотали фейерверки, и почетные гости захлопали. Стоя в заднем ряду среди китайского медперсонала, У Фан поклялась работать изо всех сил, чтобы заслужить право оперировать самостоятельно. Теперь судьба предоставила ей такую возможность.

Окинув взглядом аккуратно разложенные в операционной инструменты, девушка вспомнила грустное, покорное выражение лица иностранного хирурга и его прощальные слова: «Может, они пощадят хотя бы больницу?»

Доктор Джонсон уехал последним из европейцев – он до последнего момента не был уверен, что покинет Фуди. У Фан вновь восхитилась спокойствием и собранностью иностранного персонала во время передачи дел.

«Японцы тоже этим отличались, – думала она, вспоминая годы учебы за границей. – Просвещение и модернизация, – повторяла она себе. – Только посмотрите, как беспомощно мечутся горожане, как образованные люди вместо реальной помощи – вооружения плохо экипированных солдат или сбора пропитания для бедняков, которые первыми пострадают от войны, – строчат пламенные воззвания о преданности императору».

У Фан вздохнула и начала методично описывать запасы медикаментов. Вскоре придут и другие китайские сотрудники, но сейчас она наслаждалась тишиной – самое время разобраться в собственных мыслях. В воздухе витал запах дезинфицирующего средства; она закрыла глаза и вдохнула глубже. Внезапно девушка поняла, что будет делать дальше. Когда бомбардировки закончатся, она вернется в Японию – на этот раз насовсем. Доктор Ямадори снова примет ее, она была уверена.

«Какая жалость, что вы прервали обучение в такой момент, госпожа У, – будто наяву слышала она неторопливый голос доброго учителя. Прощаясь, она раскрыла ему свою тайну, полагая, что терять уже нечего. – Для меня честь обучать первую в Китае женщину-хирурга. Вы вернетесь?»

Да, вернется. В Фуди ее больше ничего не держит. Цзяли выразилась вполне однозначно, и теперь, по спокойном размышлении, У Фан увидела женщину, которой была увлечена почти всю жизнь, в истинном свете, такой, какая она есть: несмотря на все свои таланты, в глубине души Цзяли мелочна и эгоистична! Даже и не подозревает, какие жертвы приносили ради нее другие…

У Фан подошла к окну, уставившись на свое отражение: какие холодные глаза! Она отвернулась, но отражение следовало за ней, словно внутреннее зеркало, заставляя задаваться вопросами: если Цзяли мелочна и эгоистична, то не такова ли и сама У Фан? При всех их так называемых достижениях, горько усмехнулась она, разве они обе – не просто две избалованные женщины, преследующие собственные интересы? Любить женщину ничуть не хуже, чем любить мужчину, но и не благороднее: это может быть столь же эгоистично.

* * *

Китайские коллеги начали потихоньку собираться – все они, как и У Фан, поначалу были ошеломлены неожиданной автономией, которая теперь легла на их плечи. Отсутствие иностранного персонала, вопреки опасениям, не вызвало хаоса; напротив, каждый взял на себя новые обязанности и принялся за работу: все действовали спокойно и толково, при необходимости сотрудничая и помогая друг другу. У Фан была вынуждена признать: похоже, в кризисной ситуации китайцы справляются лучше, чем она ожидала. Предвидя наплыв пациентов после начала бомбардировок, медики раздобыли дополнительные койки и простыни, заготовили побольше свечей.

Присев на минутку, усталая, но вполне удовлетворенная, У Фан вдруг отчетливо вспомнила сцену из детства: вот она, десятилетняя, наблюдает, как отец Цзяли перевязывает зияющую рану на руке крестьянина. Когда пахнущие травами повязки были наложены и гримаса боли на лице пациента слегка разгладилась, ей показалось, что господин Шэнь – прямо-таки божество, не меньше.

«Вы почти как бог!» – произнесла она тогда с искренним восхищением.

Он рассмеялся:

«Я могу помогать людям, но не всегда. Иногда я бессилен, и сознавать это мучительно».

«А что вы не умеете?»

«Ну, например, разрезать человека, чтобы удалить из его тела что-то плохое. Для этого нужно ехать за границу, учиться у других лекарей».

«Разве они знают больше вас?» – недоверчиво спросила У Фан.

«Просто мы обладаем разными знаниями. Чтобы по-настоящему помогать больным, нужно и то и другое».

«Тогда я поеду учиться за границу, а потом вернусь!»

«А я научу тебя травничеству, – сказала Цзяли, сидевшая рядом. – Я уже много знаю».

«Вы обе можете стать врачами», – улыбнулся господин Шэнь.

«У Фан будет врачом: у нее зоркие глаза и сильные руки, – заявила Цзяли. – А я легче и быстрее. Я сделаюсь фехтовальщицей и стану бить злодеев!»

«Ох, девчонки! – рассмеялась мать Цзяли. – Ловко вы обе поделили мир на двоих. Но помни, Цзяли, грубая сила не заставит людей делать то, что ты хочешь. У тебя ведь есть еще и ум. Правильные слова творят чудеса».

«Знаю, знаю. Пришло время упражняться в поэзии!» – вздохнула Цзяли.

У Фан подняла глаза. В тишине чистой и аккуратной операционной, среди отполированных инструментов, стопок бумаг и аккуратно сложенных белых халатов, этот вздох отозвался эхом. Где же она, та девочка, что всегда была рядом с У Фан с тех пор, как они заплетали друг другу тугие детские косички? Ее подружка, которая всегда хотела быть лучшей во всем? Та девочка, в которую невозможно было не влюбиться с первого взгляда? Которая знала У Фан лучше всех, но при этом предпочитала не замечать, что У Фан любит ее? Мир странен и прекрасен, и У Фан не может перестать любить, так же как не может перестать моргать или дышать.

Закрыв глаза, она почувствовала легкое головокружение. В нос ударил знакомый аромат – насыщенный запах масла османтуса, которое всегда использовала Цзяли.

У Фан вскочила.

«Что я делаю здесь, вдали от нее? Сейчас она нуждается во мне больше всего – ведь Чарльз покинул ее, изгнанный мною, бедняга!»

* * *

Она так глубоко задумалась, что по рассеянности чуть не пропустила экипаж Цзяли. Они разминулись на улице, и У Фан, заметив подругу первой, резко развернула коня.

Бледное, исхудавшее лицо Цзяли появилось в окошке кареты.

– Цзяли! – настойчиво прошептала У Фан, поравнявшись с экипажем.

Та уставилась на нее, не веря своим глазам. Видимо, сначала решила, что это мираж, порожденный ее измученным сознанием.

– Цзяли, это я.

Голос подруги развеял чары. Глаза Цзяли расширились.

– Стой! – крикнула она кучеру.

Экипаж замер посреди улицы.

– Я как раз ехала к тебе, – прошептала Цзяли, дрожа.

– А я к тебе.

У Фан спешилась и вскочила на подножку кареты. Откинув занавеску, она взяла руки подруги в свои.

– Больше никогда не прогоняй меня! – В голосе ее звучала почти угроза.

– Поедем со мной домой. – Цзяли притянула ее ближе. – Мне нужно кое-что тебе показать.

* * *

У Фан отложила записку и встретилась взглядом с подругой.

– Хорошо, что Чарльз предупредил нас о нападении. Весьма благородно с его стороны.

– Здесь нет даты, а в этом хаосе, с возвращением и отъездом Яньбу и моим… расстройством, никто даже не заметил, когда ее доставили. Ланьлань нашла утром на скамье в прихожей.

Перечитав записку, У Фан порадовалась, что та предельно лаконична и не содержит ничего, кроме предупреждения. Но…

– Ты разочарована? – спросила она.

– Запиской? С чего бы? – воскликнула Цзяли. – Ты верно сказала, это весьма благородно с его стороны. – Однако в ответ на молчание У Фан она опустила голову и призналась: – Честно говоря, я надеялась, вдруг Чарльз передумает.

– Бедное дитя. – У Фан прижала ее к груди.

– Сейчас он, наверное, уже в Шанхае. Говорят, корабль с иностранцами отплыл сегодня утром. – Цзяли уткнулась лбом в плечо подруги. Надвигалась буря, но она почему-то чувствовала себя в безопасности.

– Ты ненавидишь меня за то, что я прогнала Чарльза?

– Ты не прогоняла его, он сам решил уехать. – Цзяли попыталась сделать вид, что все это пустяки, но при мысли о том, что она больше никогда не увидит Чарльза, у нее внезапно сдавило горло. Она решительно покачала головой. – Ты избавила меня от великого позора.

– Цзяли?

– Если бы Чарльз действительно любил меня, он остался бы, несмотря ни на что.

– Пойдем в школу. – У Фан взяла ее за руку. – Девочки, наверное, просто в ужасе.

Но ее опасения не подтвердились, и их, как ни странно, встретил веселый смех, доносившийся со двора школы.

Цзяли, шедшая впереди, вдруг остановилась, ахнула, обернулась к У Фан и, в восторге устремив на нее взгляд, беззвучно прошептала:

– Это он!

Увидев учительниц, девочки притихли. Чарльз, заметивший подруг последним, медленно подошел. Он не мог не обратить внимания, какое у Цзяли лицо, и, хотя сердце его бешено колотилось, голос звучал спокойно:

– Мы как раз делали разминку и…

– А где господин Лу? – перебила У Фан. – Я ведь оставила его за главного.

– Господин Лу сказал, что должен вернуться домой, чтобы побыть с семьей, – ответила Юэюэ.

– Вот же трус! – возмутилась У Фан. – Как он мог вас бросить?

– Ничего страшного, – заметила другая ученица, – у нас ведь есть господин Ча!

– Девочки никак не могли сосредоточиться, поэтому я вывел их во двор, – добавил Чарльз. Затем, больше не в силах сохранять спокойствие, он с жаром заговорил: – Вы получили мою записку?

– Да, – быстро ответила У Фан. Голос ее звучал напряженно и настороженно.

– Тогда почему вы всё еще здесь?!

– Пушки сюда не достанут, – легкомысленно заметила Цзяли.

Настроение у нее, несмотря ни на что, было просто превосходное: они с У Фан помирились, Чарльз вернулся! А все остальное не важно.

– Даже если так, вам нужно уехать из Фуди!

– Почему? – нахмурилась У Фан.

Он быстро оглянулся на учениц и понизил голос:

– Вы для меня как родные, поэтому буду откровенен. Я только что из порта, где узнал от консула, что вас обеих внесли в список тех, кого собираются арестовать за участие в революционном движении! Наше презренное правительство, к моему вечному стыду, сотрудничает с маньчжурами. Мои соотечественники указали на вас с Цзяли как на опасных убийц и сообщили ваши имена в ямынь.

Девочки, которые все слышали, изумленно переглянулись, а затем воззрились на учительниц, но не со страхом, как того можно было ожидать, а с восхищением.

– Я оставил записку прошлой ночью, но, узнав новости, понял, что должен найти вас и предупредить лично. – Чарльз повернулся к Цзяли. – Обыскал все вдоль и поперек: ваш дом, дом У Фан, больницу… В конце концов пришел сюда – и слава богу, ведь учитель рисования сбежал, бросив учениц на произвол судьбы.

– Спасибо за предупреждение. – Смирившись, У Фан наконец-то встретилась с Чарльзом взглядом и заговорила с ним как в старые добрые времена. – Но они льстят мне. Хотя я и впрямь гордилась своим участием в революционном движении, однако убийцей никогда не была. Не смогла бы причинять страдания даже ненавистным маньчжурам. Я трусиха. И признаю это.

– Не смей на себя наговаривать! У Фан, ты самый смелый человек из всех, кого я знаю. – Молодой человек тоже взял прежний тон.

– Ты очень добр, Чарльз. Но я больше не могу даже называть себя революционеркой. Я вышла из движения в Пекине, а уж Цзяли здесь и вовсе ни при чем!

– Боюсь, в ямыне не станут разбираться! – нетерпеливо воскликнул Чарльз. – Власти отчаянно жаждут наказать кого-нибудь. Не мне вам объяснять, насколько они жестоки.

– В ямыне будут слишком заняты подготовкой к грядущему нападению. Вряд ли они успеют исполнить предписание, – не слишком убедительно пробормотала У Фан.

– Вздор! Даже если они и не сделают этого сейчас, рано или поздно за вами обязательно придут, сомнений нет. Может, власти и не в силах толком противостоять иностранцам, но в управлении китайцами весьма усердны. У Фан, ты и сама знаешь, что я говорю правду.

Ученицы возбужденно зашептались.

Цзяли повернулась к У Фан:

– Чарльз прав. Тебе нужно уехать.

– И тебе тоже, Цзяли, – решительно вмешался Чарльз. – Вы в опасности – ордер выдан на обеих!

– И бросить девочек? – Голос У Фан тоже прозвучал твердо. – Никогда! Это моя школа, и, пока я жива, я останусь здесь. Мы их опекуны: что с ними будет, если мы уедем?

Юэюэ подошла к У Фан:

– Госпожа У, мы вполне можем позаботиться о себе. Мы уже большие девочки. Мы знаем, что делать, и будем в безопасности.

– Но каким образом? – спросила Цзяли.

– Ясно, что, пока все не закончится, нам лучше не приходить в школу, – спокойно сказала Юэюэ. – Но мы можем переждать нападение в монастыре, по ту сторону от рынка. Я давно знаю настоятельницу. Она меня любит. Раньше, когда… дома случалось плохое, я оставалась у монахинь, и настоятельница говорила, что я всегда могу найти там убежище.

– А еда? Чем вы будете питаться? – поинтересовалась У Фан.

Школа обеспечивала девочек обедом – некоторые ученицы в основном поэтому и посещали занятия.

– Монахини нас накормят. А мы будем помогать им с уборкой и другими делами. Можем писать парные надписи для храма[59] – делать все, чему научились в школе. – Юэюэ улыбнулась.

– Пока что это наиболее подходящий вариант, – одобрительно кивнул Чарльз. – Помните поговорку: «Был бы лес, дрова найдутся»? Давайте покинем Фуди, хотя бы на время. Пожалуйста, У Фан!

Все взгляды были сейчас устремлены на У Фан, чье каменное лицо и прямая осанка словно бы говорили, что ее не сдвинуть с места даже упряжке из десяти лошадей.

Тогда Чарльз бросил выразительный взгляд на Юэюэ, и та взмолилась:

– Мы правда с нетерпением ждем похода в монастырь, госпожа У, это будет так весело! Отпустите нас!

– Ах вы, детки мои! – И У Фан разрыдалась.

* * *

У Фан увела девочек внутрь, чтобы собрать книги для монастыря, а Цзяли и Чарльз тем временем остались снаружи. Переживания этого тяжелого дня наконец настигли Цзяли: она оперлась о деревянные перила у ворот, ища опоры. Чарльз подставил руку, помог ей медленно опуститься на ступени. Цзяли закрыла глаза. Из здания школы доносился приглушенный смех, вдали шумел рынок – жизнь продолжалась и гудела еще громче теперь, когда привычный порядок грозил вот-вот рухнуть.

После того памятного поцелуя они впервые остались наедине. Когда Цзяли наконец собралась с духом и встретилась с Чарльзом взглядом, ее обрадовала его прямая, открытая улыбка. Да, он отвернулся от соотечественников и связал свою судьбу с ней, сделав огромный шаг навстречу, но пройдет ли он весь путь до конца?

– Мы знали о нападении, Чарльз, – начала она. – Яньбу вернулся на одну ночь по особому разрешению.

При упоминании ее мужа лицо Чарльза омрачилось.

– Его отправили на передовую так внезапно. Мы даже не успели попрощаться, – сказал он глухо. – Но Яньбу оставил мне записку.

Дрожащими руками Чарльз протянул Цзяли уже изрядно потрепанный листок. Она быстро пробежала глазами текст и вернула ему.

– Это очень опасное назначение. Ты тоже, наверное, переживаешь. – Чарльз опустил глаза.

– Посмотри на меня, пожалуйста! – взмолилась она. – Я никогда не любила Яньбу, как и он меня! Думаю, теперь он это тоже понял. Он во всем признался… насчет стихов.

– Рад слышать.

– Но это ничего не меняет.

– Цзяли, мы ведь уже говорили об этом. Разве ты не можешь простить его? Признание запоздало, но Яньбу все же сказал правду.

– Я простила мужа. И сказала ему об этом, – горячо возразила она, – но я не люблю его, как и он меня. Мы с самого начала жили во лжи. Я думала, что смогу продолжать, ведь у меня есть семья, друзья, мои стихи… пока не встретила тебя.

– Но, Цзяли, Яньбу – мой друг, дорогой друг, и отец твоего ребенка! – Его голос дрогнул. – Это… это было бы неправильно, абсолютно неправильно. Я стал бы презирать себя, если бы… если бы между нами что-то произошло. Я уже презираю себя… – Чарльз поднял глаза, и его взгляд, полный раскаяния, вызвал у нее слезы. – Ты тоже пожалеешь, Цзяли, хотя ты куда отважнее меня…

* * *

Вернувшись к школьным воротам, У Фан застыла перед открывшейся ее взору картиной: Цзяли сидела на верхней ступеньке крыльца, одной рукой придерживая живот и буквально пожирая глазами Чарльза, который стоял перед ней на одном колене чуть ниже, склонив голову. В этом жесте не было никакой двусмысленности: У Фан слишком хорошо знала, что должен чувствовать сейчас молодой человек.

«Это не мимолетное увлечение, – подумала она. – На этот раз он любит по-настоящему».

Боль, которую У Фан испытала, увидев, что Чарльз остался, утихла: этот иностранец пошел против своих, и его жертва была не меньше ее собственной – отказа от дела революции. Даже оплакивая собственную потерю Цзяли, У Фан не могла не восхищаться его мужеством.

Но, судя по позам и взглядам влюбленных, их будущее вовсе не было предопределено. Что станет с ними? Да и что ждет их всех? Дорога впереди будет ухабистой, но У Фан сделает все возможное, чтобы они оказались в безопасности.

– Девочки у нас в школе просто потрясающие, – громко сказала она, приближаясь.

– Несомненно. – Чарльз вскочил. – Теперь давай поговорим о нас. Ты придумала, куда ехать?

– В деревню Дин, это наше родовое гнездо у моря. У моих родителей там два дома и великое множество родственников. Идеальное место для Цзяли, чтобы отдохнуть после родов.

– Твоим родителям тоже стоит уехать, – отозвалась Цзяли. – Чем скорее, тем лучше. Кто знает, как поведут себя в ямыне, не найдя нас. Наверняка за ними придут.

– И твоим родителям, Цзяли, тоже надо срочно покинуть Фуди, – быстро добавил Чарльз. – Они здесь в опасности.

– Папа с мамой сейчас в горах у родни, – пояснила Цзяли, – но я отправлю им письмо, предупрежу, чтобы они там и оставались.

– Тогда решено, – твердо заключил Чарльз. – У Фан, иди домой – твоим родителям нужно время на сборы. Пусть уезжают первыми. Если вы выедете все вместе, это привлечет внимание.

У Фан кивнула. Привыкшая командовать, она неожиданно оценила, как это приятно, когда кто-то берет инициативу в свои руки.

– Хватит ли повозок на всех? – осведомился Чарльз.

– Нет. – У Фан вдруг вспомнила. – Осталась только одна, а две другие я отправила в больницу – они понадобятся, когда начнется бомбежка…

– Тогда я найму еще. Лао Линь поможет.

Они договорились встретиться на закате у дома Цзяли и уже оттуда отправиться в путь.