Их карета остановилась, пропуская караван двугорбых бактрийских верблюдов, неспешно шествующих по оживленной улице у ворот Сичжимэнь. На шеях животных, возвещая об их появлении, позвякивали маленькие бронзовые колокольчики с красными шнурками. Эти верблюды пришли из Монголии, и вид их так живо напомнил о далеких северных степях, что сердце У Фан сжалось – как бы ей хотелось, чтобы рядом была Цзяли! С кем еще она могла бы помечтать о таком путешествии?

– Ты не жалеешь, что мы покидаем Пекин? – спросила мать, сидящая рядом в карете.

– Нет. Я готова вернуться домой, – ответила У Фан, хотя все еще следила взглядом за верблюдами.

– Слава Будде, что твой друг из Японии тоже отсюда уезжает. Мне было неспокойно от мысли, что он останется.

– Не волнуйся, мама. Его собственная мать серьезно больна, и Ду Вэй вынужден вернуться к ней в Гуандун.

– Какое облегчение, дитя мое!

– Ох, мама… – Неожиданно даже для себя У Фан прижалась к матери. – Зима близко, ты не чувствуешь этот холод? Как бы ни был прекрасен Пекин, его зимы слишком суровы. Пора домой.

Верблюды скрылись из виду, когда их карета двинулась на юг.

* * *

В Тяньцзине – портовом городе, откуда она три года назад отправилась в Японию, – У Фан наблюдала за кораблями, выходящими из гавани. Она словно видела саму себя – вот она стоит на палубе и бодро машет на прощание родителям, которые приплыли вместе с ней из Фуди в Тяньцзинь. Теперь же, слушая разговоры о японской агрессии всего в нескольких милях от берега, девушка чувствовала странное равнодушие. Прежняя У Фан возмутилась бы, велела немедленно возвращаться в Пекин, чтобы присоединиться к мобилизации и защитить страну от захватчиков, ведь, несмотря на неприятие маньчжуров, Китай оставался ее родиной. Но У Фан утратила былую твердость, ее сердце стало мягким, как вата.

В Цзычжулине, районе «заморских гостей», где богатые китайцы смешивались с иностранными купцами, тоже ходили слухи о возможном нападении со стороны соотечественников Чарльза в Южно-Китайском море. «Какое нынче беспокойное и опасное время, – вздыхали люди. – Кажется, Китай атакуют со всех сторон». Но У Фан заказала новую, более быструю карету, и они поспешили на юг, домой. Она проклинала японцев – не из патриотизма, а потому что из-за них пришлось возвращаться обратно по суше, что заняло гораздо больше времени. Путь пролегал через обширные равнины Центрального Китая, Лёссовое плато, а затем им предстояло миновать долину реки Янцзы. Казалось, это займет целую вечность.

«Сердце, устремившееся домой, летит подобно стреле», или как там еще говорят поэты? У Фан сама хлестала лошадей кнутом, отчего ее мать хихикала. Ну как же долго! Неужели они никогда не доберутся домой?

* * *

Мягкое южное солнце согрело усталые кости путешественниц, когда мать и дочь въехали в дельту Жемчужной реки – третьей, и последней великой реки на их пути домой. Знакомые картины юга лишь обостряли нетерпение У Фан. Все вокруг зеленело, и после унылой, бурой северной равнины зелень ласкала взор. Ближе к Фуди часто встречались женщины хакка, стирающие в реке белье или работающие в поле; их босые ноги, которые никогда не бинтовали, свободно ступали по земле.

При виде одной такой сцены госпожа У пробормотала себе под нос:

– Они напоминают мне твою подругу Цзяли. – И, повернувшись к дочери, с удивлением увидела у той на глазах слезы. – Мы почти дома, дитя мое. Почему ты грустишь?

У Фан моргнула и покачала головой:

– Не беспокойся, мама, это не слезы печали. Мне… просто полегчало.

– Это из-за чего? – Мать насторожилась.

– Ну, просто я переживала из-за того, что происходит в Пекине, и теперь рада, что все это осталось позади.

– О… – тихо сказала госпожа У. – Значит, ты больше туда не вернешься?

– Если даже и вернусь, то не скоро. Мне есть что терять. – Голос У Фан тоже звучал тихо.

Когда девушка увидела, как сильно обрадовалась мать, сердце ее болезненно сжалось. Карета, покачиваясь на дороге, между тем ехала дальше.

Госпожа У некоторое время помолчала, а затем одобрительно похлопала дочь по руке:

– Твой отец будет рад это слышать.

Так закончилось участие У Фан в революционном движении – она просто больше не могла все это выносить: отставка брата, жаркие споры с Ду Вэем, догадки матери, страшная казнь, свидетелем которой она чуть не стала… Но в особенности – мысль о страданиях, которые испытает ее любимая Цзяли, если с ней вдруг что-то случится.

«Наверное, я и вправду слабая, – подумала У Фан. – Ну и ладно, коли так». Она просто не могла причинить Цзяли боль.

* * *

Они заночевали в деревенской гостинице неподалеку от Фуди. На следующее утро, открыв глаза, У Фан увидела склонившееся над ней лицо матери.

– Ты кричала во сне, – обеспокоенно сказала госпожа У. – Что, кошмар привиделся?

– Нет, совсем даже наоборот, – сладко потягиваясь, рассмеялась в ответ дочь.

– Что это? – Мать указала на белую блузку, которую та сжимала в руках. – Ты всегда берешь ее с собой в постель и прячешь под подушку. Разве не удобнее было бы ее надеть? Вон как она помялась. О, я вижу, это не ночная рубашка. Откуда у тебя эта вещь? Разве я тебе ее дарила?

У Фан прижала блузку к груди:

– Нет, я… купила ее в Японии.

Госпожа У прищурилась:

– Она тебе мала.

– Да… села после стирки…

– И что, женщины там в этом спят?

– Э… нет, но я сплю.

– Очень красивая вещь, – заметила госпожа У. – Выглядит почти как свадебный наряд.

У Фан снова покраснела. До чего же зоркие глаза у ее матери! Неужели она что-то подозревает?

И тут У Фан вдруг осознала, что ей все равно. Ведь ей приснился такой чудесный сон. Во сне она поцеловала Цзяли – но не так, как раньше… И Цзяли ответила ей тем же.

Во сне.