Груда писем от Цзяли уже ждала У Фан в доме ее брата в переулке Ганьбянь. Несмотря на нетерпение, она сдержала порыв распечатать их тут же – оставила это удовольствие на ночь, когда все уснут.

Поездка в Пекин едва не сорвалась, но затем выяснилось, что Ли Цзянь не только покинул Фуди, отправившись в Шанхай, но и надолго уехал оттуда по делам в Гонконг. А беседа с Чарльзом окончательно ее успокоила: он пообещал ежедневно бывать в школе и присматривать за Цзяли. У Фан не сказала никому (особенно тщательно она скрывала правду от Цзяли), что истинная цель ее визита – экстренное собрание «Общества Нового Китая». Закупка медикаментов для больницы и свидание с родными стали идеальным прикрытием.

* * *

Говорят, осень в Пекине – самое лучшее время. Гранатовые деревья склоняются под тяжестью плодов во дворах над гигантскими золотыми чашами для рыб, мужчины напевают арии из пекинских опер своим птицам, сидящим в клетках, а дамы с ярко накрашенными лицами и вычурными прическами балансируют в туфлях на высоких платформах[49] – эти картинки хорошо знакомы гостям столицы. Но У Фан, не раз навещавшая брата, проходила мимо всего этого, не глядя.

Брат и сестра дождались, пока их мать ляжет спать, а слуги удалятся, чтобы наконец поговорить наедине.

– Когда вернется моя невестка? – У Фан побарабанила пальцами по столу.

– Инъин очень ждала встречи, – мягко проговорил брат, уже почти избавившийся от акцента, свойственного жителям Фуди, как отметила про себя У Фан, с улыбкой кивнув ему в ответ. – Но к сожалению, она сегодня задержится. Просила тебя подождать.

– Обязательно дождусь ее.

– Тебе передали много сообщений. Все хотят тебя видеть.

Даже у себя дома он очень осторожно подбирал слова. Дела, видимо, шли хуже, чем думала У Фан.

– Я приду на завтрашнее собрание после дежурства в больнице.

Некоторое время она внимательно смотрела на брата, а затем рискнула спросить:

– Насколько все плохо?

– Со вчерашнего дня мне запрещено появляться при дворе. Мне еще повезло – некоторых и вовсе сослали.

– А Инъин в безопасности?

– Пока да. Пока только я попал под удар из-за своих речей о реформах. Но она теперь будет реже выходить из дома.

У Фан поняла, что имелось в виду: реже бывать на собраниях.

– Ты скрываешь новости от наших родителей?

– Маме расскажу через пару дней. А папа все равно узнает из придворных циркуляров. Тогда я ему и напишу.

Он помолчал, а затем добавил:

– Но они не должны знать, чем занимаетесь вы с Инъин.

– Конечно.

– Очередные казни назначены на осень, – прошептал брат. – Наш друг Чжифэн в списке. У него пятилетний сын… Его семья в отчаянии, как и мы. У Фан, всем нам нужно быть очень осторожными.

Она опустила глаза.

* * *

Во внутреннем дворике воцарилась тишина. У Фан уселась с чайником, разбирая накопившуюся за две недели стопку писем от Цзяли. Прислушиваясь, не застучат ли наконец колеса повозки Инъин, она погрузилась в чтение.

Ты уже в Пекине? Как я хочу, чтобы ты поскорее вернулась…

Бедная Юэюэ… Ее отец-зверь снова напился и грозил продать дочь в бордель. Сегодня она сказала, что лучше умрет. Что за безумный мир вокруг нас! Я велела ей сразу приходить ко мне, но теперь думаю: надо было сделать больше…

Всю прошлую ночь не могла уснуть и перечитывала твои старые письма из Японии. Что, если мне действительно придет срок рожать, прежде чем ты вернешься? Я не доверяю никому другому, в особенности тому врачу, которого нашла моя свекровь. Ты напрасно беспокоилась, что госпожа Янь снова станет меня обижать, – она добра ко мне, хотя и выражает это довольно странными способами: например, заставляет меня есть яйца, будто я крокодил! Ланьлань говорит, что она заботится о будущем внуке (ведь у меня, конечно же, должен быть мальчик), но мне кажется, свекровь действительно смягчилась. Наблюдая за ней, я испытываю жалость – она старая одинокая женщина. И тогда я думаю, как же мне повезло, что у меня есть ты.

Пальцы У Фан скользнули по страницам с новыми стихами подруги.

– Известны земле перекрестки и слезы… – пробормотала она. У Фан была рада, что Цзяли снова сочиняет.

Но следующее письмо заставило ее резко выпрямиться:

Яньбу опять мне написал. Так странно: он вспоминает дни сватовства. Никак не пойму, догадывается ли он, что я знаю правду о стихах?

Про Яньбу говорилось также и в других посланиях подруги.

Прислал мне книги, но велел особо не засиживаться за чтением…

Наказал свекрови ничем меня не расстраивать…

Простить ли Яньбу? Чарльз считает – да. Говорит, что тому просто хотелось казаться умнее. Дескать, он сделал это исключительно из желания понравиться мне. Чарльз так убедителен… Знаешь, У Фан, мне кажется, он очень привязан к Яньбу…

«Черт бы побрал этого Чарльза! – мысленно возмутилась У Фан. – Его дело – оберегать Цзяли от нежелательных связей, а не толкать ее обратно в объятия Яньбу».

* * *

Ясным осенним утром У Фан сидела, выпрямившись в струнку, в экипаже брата. Каким глубоким и тихим кажется синее небо, как широка дорога, сколь многолюден и разнообразен город, как оглушителен гул толпы. Экипаж словно бы плыл по морю, а ей постоянно встречались приметы богатства и бедности: ряд изящных пайлоу – перекинутых через улицу каменных арок с надписями, выполненными продолговатыми стилизованными иероглифами, – церемонно провожал девушку к центру города. На главной аллее, где обычно дозволялось ходить лишь императору, нищие, изъеденные блохами, с вызывающей беспечностью грелись на солнце. В Фуди тоже имелись пайлоу и нищие, но последние не отличались таким бесстыдным пренебрежением к контрасту между величием и нищетой.

Уроженка юга, У Фан привыкла к влажному воздуху и спонтанным дружеским беседам. В Пекине все обстояло иначе: воздух здесь сух и прохладен, все вокруг так и дышит официозом – в столице принято держать дистанцию и соблюдать церемонии. От главной дороги ответвляются длинные переулки-хутуны с серыми крышами дворовых комплексов – в каждом доме царит тихая аристократическая атмосфера.

У Фан откинулась на спинку скамьи. В горле першило – хриплый кашель напомнил о том, что из пустыни Гоби подул суровый сухой ветер. Теплый влажный воздух Фуди манил девушку к себе. В ушах ее звучал голос Цзяли, читающей Ду Му:

– Не желает ли госпожа заехать в оперный театр «Тяньцяо» посмотреть последнюю оперу? – услужливо спросил возница. – Труппа недавно с триумфом вернулась с гастролей!

– У меня срочные дела в Цзунли Ямынь[51].

– А может, госпожа купит вазу эпохи Мин или старинные свитки? – Он указал на очередную арку, ведущую к улице антикваров Люличан.

– Не сегодня.

– Жаль, госпожа. Вы всегда привозили оттуда безделушки для своей подруги из Фуди.

У Фан передумала:

– Ладно, пожалуй, заглянем на минутку.

* * *

Цзунли Ямынь – новое правительственное ведомство, созданное для взаимодействия с «заморскими гостями» и решения их самых разнообразных проблем, – попеременно то восхищало, то угнетало У Фан. Тщетно объясняла она очередному равнодушному чиновнику, что больнице в Фуди необходимо проставить печати на документах, чтобы заказать из-за границы жизненно важное медицинское оборудование. Но тут, к счастью, вошел другой чиновник. Приветливо улыбаясь, он отвел У Фан в сторону и потихоньку подсказал, как можно обойти бюрократические препоны. Даже когда этот второй молодой чиновник понял, что перед ним женщина, его лицо не изменилось и он продолжил говорить с ней как обычно, лишь добавив в свою и без того приятную мандаринскую речь ощутимую нотку восхищения.

«Кажется, это отражает то, как управляют у нас всей страной, – подумала У Фан. – Этакие качели между прошлым и будущим, между устаревшими традициями и долгожданными реформами».

Ранним вечером она посетила банкет, который проходил в одном из помещений в иностранном квартале, неподалеку от японского консульства. Все присутствующие говорили по-японски, что казалось безопаснее, учитывая, какие темы там обсуждались; это также давало ощущение свободы, как будто они снова оказались за пределами страны. Реформы и вестернизация Японии давно будоражили умы китайской молодежи, а смесь любви и ненависти, которую молодые люди испытывали к островному государству, отражала противоречия их собственного государства: насколько впечатляюще сильной стала Япония, и как унизительно, что Китаю теперь приходится у нее учиться! Все хорошо понимали, что маньчжуры пристально следят за теми, кто недавно вернулся из Японии: слишком уж много среди них «подстрекателей». И действительно, разговор на этом собрании вращался вокруг реформ, и У Фан молча слушала, как Инъин рассказывала об отстранении ее брата от двора. Все согласились, что худшее еще впереди.

Позже вечером, тепло попрощавшись с невесткой, У Фан в одиночестве отправилась на очередное собрание «Общества Нового Китая», которое проходило в частном доме неподалеку.

Как сильно уютная атмосфера в комнате напомнила ей многочисленные собрания в Японии: приглушенные голоса, говорящие на разных диалектах; густой запах табака; оживленные молодые лица, склонившиеся над тарелками с остывшей едой.

– Твоему брату еще повезло, – заметил молодой человек с мужественными чертами лица, чей профиль показался У Фан смутно знакомым. Он весь вечер бросал на нее многозначительные взгляды. – Положение отчаянное. Маньчжуры никогда не прислушаются к голосу разума: любые разговоры о реформах бесполезны. Теперь нужны крайние меры, поэтому мы и созвали это экстренное собрание.

– Я вела работу в районе Фуди, – ответила У Фан, – но пока нельзя сказать, что мы готовы к вооруженному восстанию.

– У Линь Чжи, кажется, есть хорошие новости из Наньлина[52], да? – Молодой человек повернулся к другому парню, который сидел в углу комнаты.

– Мы давно работаем с тамошними войсками, и с офицерами, и с рядовыми, – многие теперь сочувствуют нашему делу, – медленно проговорил Линь Чжи. – Наньлин – опорный пункт маньчжуров. Если захватить его, это даст огромный толчок движению. Но я согласен с У Фан: мы пока еще не готовы к вооруженному выступлению. Это слишком рискованно.

– И когда же мы наконец будем готовы?! – нетерпеливо воскликнул мужественный юноша, повернувшись к свету.

Хорошенько его разглядев, У Фан ахнула:

– Ду Вэй, неужели это ты? Какая встреча!

Ду Вэй с напускной почтительностью поклонился ей:

– А я, признаться, У Фан, уж думал, что ты меня не вспомнишь. Кстати, мой генерал[53] все еще в осаде – не хочешь как-нибудь закончить партию?

Помедлив пару секунд, девушка рассмеялась:

– Мне казалось, ты уже проиграл.

– Как это проиграл, если мой генерал еще жив? Ты не знаешь, какой маневр я задумал. Давай продолжим, и, возможно, я сумею его спасти.

– Никогда, никогда не играй с ним в шахматы! – вздохнул Линь Чжи, качая головой. – Он будет мучить тебя вечно, пока не выиграет. – А затем, повернувшись к Ду Вэю, добавил: – На самом деле люди просто поддаются тебе, потому что у них заканчивается терпение.

– Но это ведь тоже стратегия, – возразил тот. – Разве нет? – И бесстыдно ухмыльнулся.

* * *

Именно Ду Вэй в свое время завербовал У Фан в Японии, и возобновление знакомства с ним поначалу вызвало в ее душе лишь самые приятные эмоции. Она с теплотой вспоминала долгие вечера, проведенные за шахматами с этим упорным юношей.

Но, хотя Ду Вэй был храбрым и преданным делу, теперь он оказался в одиночестве. Разочарованный медлительностью соратников по революционному движению, он поделился с У Фан своим дерзким планом: Ду Вэй собирался лично устранить нескольких высокопоставленных маньчжурских чиновников и попросил ее о помощи. Для изготовления самодельных бомб требовались определенные химические вещества. Но разве могла она отдать ему жизненно важные лекарства, спасающие людей, чтобы он использовал их для убийства?

Когда девушка яростно воспротивилась, Ду Вэй воскликнул:

– Сколько еще жизней будет погублено, если эти ненавистные маньчжуры продолжат править нашей страной?

– Маньчжуры должны уйти, но я не выношу даже мысли о таких радикальных методах.

– Что-то я не понимаю тебя, У Фан. Зачем было вступать в «Общество Нового Китая», если ты так сентиментальна? Или, может, ты думаешь, будто маньчжурские псы сами добровольно уйдут?

– Конечно нет. Я же сказала тебе: я веду работу среди народа! Нам нужно постепенно перетянуть людей на свою сторону.

– Это займет слишком много времени.

– А лучше убивать чиновников из твоего списка? Между прочим, некоторые из них – реформаторы, такие как мой брат!

– Но он же не маньчжур, верно? А стало быть, в безопасности. Я хочу устранить только маньчжуров.

– Всех до одного?

– Забудь, – нетерпеливо бросил он. – Зря я завел с тобой этот разговор.

* * *

У Фан следовало уехать из Пекина. Собрание закончилось, дела больницы были улажены, а она отчаянно скучала по Фуди и Цзяли. И все же как она могла уехать, зная, что Ду Вэй способен натворить глупостей, которые поставят под угрозу не только его самого, но и их общее дело?

– Ну и видок у тебя! – воскликнул ее брат. – Как будто на твоих плечах лежат все беды мира! Зачем так мучить себя? Сбавь хоть немного обороты, сестренка. Нельзя так надрываться – это вредно для здоровья и вообще неправильно.

– «Способные должны трудиться в полную силу», – говорил Конфуций. Одно из немногих его изречений, с которым я согласна. Я стремлюсь приносить людям пользу и делать как можно больше.

– Может, в таком случае покажешь маме город? А то она что-то совсем заскучала.

На следующий день У Фан взяла с собой мать, которой давно уже не уделяла толком времени, на встречу с Ду Вэем. Тот был учтив и обаятелен, но госпожа У хранила торжественное молчание. Вернувшись домой под вечер и оставшись наедине с дочерью, она с леденящим душу спокойствием произнесла:

– Предупреди этого юношу, ладно?

– О чем, мама?

– Над ним висит черная туча. Разве ты сама не чувствуешь?

– С каких это пор ты стала предсказательницей? – нервно рассмеялась У Фан.

– У всех матерей появляются особые способности, когда дело касается их детей, – продолжила госпожа У напряженным голосом. – Предупреди его. Что бы он ни задумал, пусть не делает этого. И тебя тоже не втягивает.

У Фан открыла было рот, чтобы возразить, но мать перебила ее:

– Маньчжуры не знают милосердия и не станут медлить с расправой.

Теперь она выражалась прямо, и У Фан, почувствовав внезапный укол в сердце, осознала: мама видит ее насквозь, совсем как Цзяли.

Поздним вечером У Фан явилась к Ду Вэю.

– Зачем ты пришла? – Он поднялся ей навстречу.

– Ты должен остановиться. Это самоубийство.

– Значит, я тебе хоть немного небезразличен? – с надеждой спросил молодой человек.

– Ду Вэй, мы говорили об этом еще в Японии. Ты прекрасно знаешь, что между нами ничего быть не может.

– Почему? Ты любишь другого человека?

У Фан замешкалась, вспомнив разговор с Чарльзом. Может, зря она тогда забраковала его совет? Хотя… Пожалуй, сейчас следует сказать правду.

И, глубоко вздохнув, девушка твердо произнесла:

– Да.

Это была не совсем та любовь, которую имел в виду Ду Вэй, и все же любовь.

– Кого?

– Ты его не знаешь.

– Значит, это кто-то из Фуди?

– Да, – прошептала У Фан.

– Счастливчик. Он тоже принадлежит к нашему движению?

– Нет.

– Нет? – Ду Вэй приподнял бровь. – Но он знает о твоей работе?

– Знает.

– И его это не беспокоит? Твой избранник не волнуется, не переживает, не умоляет тебя остановиться?

– Он… пока не знает, насколько это опасно.

Ду Вэй пристально посмотрел на нее, а затем внезапно рассмеялся:

– У Фан, ты обманываешь меня.

– О чем ты говоришь?

– Никакая это на самом деле не любовь. Очень сомневаюсь, что ты и впрямь любишь этого человека, да и он тебя тоже. – Ду Вэй усмехнулся. – Оглянись: все мы либо одиноки, либо участвуем в общем деле вместе со своими вторыми половинками. Мы рискуем, зная, что на кону стоят не только наши жизни, но и жизни близких. Ты и сама это прекрасно понимаешь, а этот твой якобы возлюбленный даже не пытается тебя остановить.

– Я же сказала: он пока знает далеко не все…

– Брось, У Фан! Если бы вы действительно любили друг друга, все было бы иначе. – Ду Вэй наклонился ближе. – Так что у меня еще есть надежда.

– Как ты смеешь!

Девушка резко встала, шагнула к двери и исчезла в ночи.

* * *

Было холодно. Даже в карете, несмотря на мягкие подушки, У Фан чувствовала этот холод. Копыта лошадей равнодушно выбивали дробь по дороге к каналу, но в ушах звенел насмешливый голос Ду Вэя: «Никакая это на самом деле не любовь. Очень сомневаюсь, что ты и впрямь любишь этого человека, да и он тебя тоже…»

Неужели ее любви недостаточно? Вздор. Она любит – глубоко и безнадежно, ведь ей нельзя даже признаться в своих чувствах.

Или… все-таки можно?